Даниэл закрыл глаза, и заставил себя расслабиться, наблюдая за тем, как его противник исчезал и снова появлялся. «Он ждёт, когда я перестану дёргаться, а затем…»
Он совершенно замер, и когда мужчина появился позади него, руки Даниэла вспыхнули пламенем смертоносной силы. Резко раскинув руки, он крутанулся, почти касаясь границы своего защитного барьера вытянувшимися из его рук силовыми клинками. Сначала один, а потом другой разрубили щит его противника, продолжив движение через не сопротивлявшуюся им плоть.
Маг Морданов умер мгновенно, его тело развалилось на три упавших на землю перед Даниэлом кровавых куска. Толпа умолкла, и все взгляды сошлись на нём.
Упиваясь адреналином и ликуя приливу наполнившей его силы, Даниэл поднял свои увенчанные клинками руки к небу. Он чувствовал себя живым так, как было до этого лишь дважды, когда он убивал двух предыдущих своих противников. От убийства девочки ему было плохо, но он всё равно помнил это. Острое ощущение того, что ты жив.
А толпа продолжала молчать.
Полный одновременно радости и ярости, Даниэл закричал Ши'Хар на балконах:
— Пошли нахуй, ублюдки! Я жив!
Он понятия не имел, какое их число говорило на человеческом языке, но когда адреналин пошёл на убыль, а его тело скатилось в дрожь, Даниэл понял, что его слова были глупы.
«Научись получать от них удовольствие, или позволь им убить тебя», говорил Гарлин.
— Я выберу первое, и пусть только попробуют, — пробормотал себе под нос Даниэл. — В любом случае, я в конце концов умру, но по крайней мере я не буду при этом съёживаться и плакать. — В нём зародилось спокойствие, когда он принял про себя новое твёрдое решение.
Когда его вели обратно в его комнату в Эллентрэа, Гарлин заговорил:
— Нам придётся высечь тебя за твою дерзость на арене. — Он бросил взгляд на второго надзирателя.
Даниэл затвердел лицом:
— Делайте, что должны.
Они хлестали его, пока его решимость не сломилась, и он не взмолился о пощаде, после чего они продолжили бить, пока он наконец не потерял сознание от боли.
Несколько дней спустя Даниэл сидел в своей комнате, сходя с ума от скуки и одиночества, дожидаясь, когда Амара принесёт ему завтрак.
Этот момент приближался, и он со стыдом признавал, что он не предвкушал ничего иного. Когда она наконец вошла, он мгновенно встал, поприветствовав её со всей теплотой, какую мог в себе найти:
— Доброе утро, Амара. Ты сегодня выглядишь ещё прелестнее. Наверняка это солнце поцеловало твои щёки, чтобы наделить их таким сиянием.
Её взгляд мельком упал на него, прежде чем вернуться на пол. На её обветренной коже ему не было видно, покрылась ли она румянцем, но её аура весьма ясно сказала ему, что это было именно так. Амара была далека от того, что он прежде считал привлекательным, но Даниэл начал остро желать той неуловимой хрупкости, которую ей придавала её врождённая женственность.
Она поставила поднос, и направилась к двери, но он снова преградил ей путь:
— У тебя есть дружок, Амара, или, быть может, муж? — спросил он.
— Я не знаю этого слова, «муж», но нам не дают спариваться, если ты это имеешь ввиду под словом «дружок». Такое не позволяется, — сказала она, как если бы эта мыль её шокировала.
Даниэл провёл ладонью по её густым, слегка грубым волосам. Близость к женщине после столь долгого одиночества заставила его пульс участиться.
— Имена тоже не позволяются, Амара, но твоё имя срывается с моих губ каждый день, когда ты сюда входишь.
Она мельком подняла на него взгляд, слегка расширив глаза:
— Прекрати, нас накажут.
Он подался вперёд, прошептав ей на ухо:
— Даниэл. Моё настоящее имя — Даниэл. «Нас накажут, Даниэл», — так тебе следует сказать. — Он слегка прикусил зубами край её уха, мягко выдыхая.
Тело Амары сместилось, подавшись к нему, и он увидел, как в её ауре замерцало нарастающее возбуждение, хотя он никак не манипулировал ею напрямую. Её страсть была полностью её собственной.
Отозвавшись с яростным пылом, он крепко притянул её к себе, в кои-то веки порадовавшись тому, что они голые. Его желание было не скрыть, да ему и не нужно было. Амара заворчала ему в грудь, встав на цыпочки, чтобы потереться о него.
Даниэл согнул колени, опускаясь, чтобы поравняться с ней, когда его пронзила внезапная, обжигающая боль, опалившая ему нервы от шеи до позвоночника, в обоих направлениях, уничтожив любые имевшиеся у него эротические мысли. Амара также закричала, выпустив его, и в агонии упав на пол, царапая себе шею.