«Значит, мои неудачи — это какая-то космическая подготовка к карьере медиума?»
«Ваши неудачи — это просто неудачи. Но то, как вы на них отреагировали, показало, что вы способны чувствовать чужую боль. А это — основа эмпатии».
Алекс допил чай и поставил кружку в раковину. «А ты? Почему ты не вознёсся?»
Кант помолчал долго. Потом сказал: «После смерти я понял, что моя философия была неполной. Я много думал о долге, о том, как люди должны поступать. Но мало думал о том, что происходит с теми, кто не может поступить правильно из-за обстоятельств, которые их превосходят».
«Призраки — твоя незаконченная диссертация?»
«Можно сказать и так. Я вижу в помощи им продолжение своей работы. Практическое применение этики».
«А что если ты просто боишься того, что ждёт после вознесения?»
Вопрос повис в воздухе. Кант не ответил сразу, и Алекс понял, что попал в точку.
«Страх неизвестности естественен», — наконец сказал философ. «Но я предпочитаю думать, что мой выбор основан на разуме, а не на эмоциях».
«А если это самообман? Если ты застрял здесь так же, как и те, кому пытаешься помочь?»
«Возможно». Кант улыбнулся грустно. «Но пока я приношу пользу, мои мотивы не так важны».
В коридоре послышались шаги. Мама возвращалась домой раньше обычного.
«Я должен идти», — быстро сказал Кант.
«Подожди. А если я соглашусь попробовать — что дальше?»
«Завтра ночью я познакомлю вас с тем, кому нужна помощь. Считайте это практическим занятием».
«А если я не справлюсь?»
«Тогда найдём того, кто справится». Кант начал растворяться. «Но я думаю, вы удивите себя».
Дверь открылась. Алекс быстро сел за стол и сделал вид, что читает новости.
«Привет, сынок», — мама заглянула в комнату. «Как дела?»
«Нормально». Он посмотрел на неё внимательно. Усталая, но не измученная. Сегодня, видимо, была не самая тяжёлая смена.
«Ты чай заваривал?»
«Да. Хотел попробовать твой жасминовый».
Она улыбнулась. «Понравился?»
«Да. Очень».
«Я оставлю тебе ещё пакетиков». Она помолчала. «Алекс... если тебе нужно поговорить о чём-то... я всегда готова выслушать».
«Знаю, мам. Спасибо».
Когда она ушла к себе, Алекс остался один.
Он встал и убрал со стола три случайные вещи — пустую упаковку от чипсов, старый журнал, зарядку от телефона. Потом открыл окно на пять минут — проветрить комнату. Мелочи, но после них дышалось легче.
«Я всё равно ничтожество», — подумал он и по привычке потянулся к мыши, чтобы открыть игру. Но остановился. Посмотрел на экран, потом на свои руки, потом на часы.
Час ночи. Через пятнадцать минут он выключит компьютер и ляжет спать. Не потому, что устал — а потому, что так будет правильно.
Он запустил игру, но играл осознанно, следя за временем. Когда часы показали час пятнадцать, он сохранился и выключил монитор.
Маленькая победа. Почти незаметная. Но всё же — победа.
За окном Нью-Йорк продолжал жить своей неспящей жизнью. А в тишине комнаты Алекс почти мог слышать далёкие голоса тех, кто ждал помощи.
Глава 3. Ветер степи на кончиках пальцев
В третью ночь воздух изменился ещё до того, как появился Кант. Алекс почувствовал это, сидя у окна с чашкой жасминового чая — новый ритуал, который почему-то помогал думать яснее. Привычная прохлада, запах старой бумаги, но к ним примешивалось что-то ещё. Сухость. Простор. Словно где-то далеко открылось окно в бескрайнюю степь.
Кант возник на своём месте, но не один. Рядом с ним стояла тень — высокая, широкоплечая, в длинном плаще, который развевался от несуществующего ветра.
«Александр», — сказал Кант, «позвольте представить вам Тэмуджина Борджигина».
Тень шагнула вперёд, и комната наполнилась холодом. Не неприятным — освежающим, как первое дыхание после душной летней ночи. В воздухе запахло сухой травой, кожей и чем-то ещё — может быть, расстоянием.
«Чингисхан», — поправил голос. Низкий, гулкий, как удар ладонью по барабану. «Это имя знают все народы. Тэмуджин — имя мальчика. Я давно перерос мальчишество».
Алекс поставил чашку на стол. Руки слегка дрожали. Одно дело — разговаривать с вежливым немецким философом. Другое — встретиться с человеком, чьё имя до сих пор заставляло содрогаться целые континенты.
«Не бойся», — в голосе Чингисхана прозвучало нечто похожее на усмешку. «Я не причиню тебе вреда. По крайней мере, пока ты мне полезен».
«Утешительно», — пробормотал Алекс.
«Тэмуджин находится здесь уже семьсот лет», — вмешался Кант. «Я пытаюсь помочь ему вознестись почти двести лет. Пока безуспешно».