Обвожу взглядом разложенные на столе яства — ароматные французские сыры, брикетик фуа-гра, крошечные самосы, коробка бельгийского шоколада, плитки швейцарского «Линдта», личи, турецкий рахат-лукум — и понимаю, что поторопилась, причислив Модака к аскетам.
— Не вздумайте отказываться — обижусь.
— Тогда я возьму вот это, — говорю я и беру из коробки шоколадно-кофейный трюфель. — И еще один.
Оказывается, я умираю с голоду. Хорошая порция сладкого — то, что доктор прописал.
— Как ваше самочувствие?
Слышал, как я рыдала в ванной? И если да, насколько это страшно?
— Знаете, такие вопросы я привыкла задавать людям сама. Такая у меня работа. Вернее, была — до недавних пор. Это вас мне хочется спросить о самочувствии. Как не дает забыть Бетани, это мой профессиональный рефлекс. Мой способ узнавать людей поближе. Других я не знаю.
— Что ж, справедливое замечание, — говорит он с ответной улыбкой. Шоколад начинает действовать — обволакивает и согревает меня изнутри. — «Справедливое замечание». Люблю это выражение, а вы? Очень уж оно британское. «Честная игра» во всем.
— Ну и как же вы себя чувствуете?
В данный момент? — спрашивает он. Киваю. Поза бавленный вопросом, он слегка хмурит лоб в раздумье. — Если речь идет о теперешней ситуации, я бы сказал, что одновременно встревожен и изумлен. Но к выводам еще не готов.
— А в общем контексте?
— Ага. Вопрос по существу. Вас интересует, какие чувства я испытываю к окружающему миру?
— В данных обстоятельствах я не вижу темы важнее.
— Опять-таки — тревога пополам с изумлением. Правда, в то же время я чувствую себя обманутым. Жаль, что нельзя заглянуть на пятьдесят лет вперед, — говорит он, усаживаясь в кресло с прямой спинкой. Двигается он с осторожностью человека, страдающего хроническим ревматизмом. — Больше всего на свете мне хотелось бы увидеть будущее. Узнать, по какому пути пойдет развитие жизни на Земле.
— В устах главного защитника теории, согласно которой никакого развития не будет, такое заявление звучит довольно странно, — роняю я и отпиваю глоточек виски, чувствуя, как под ребрами разливается блаженное тепло.
— По всей вероятности, так и случится — для гомо сапиенс как вида. Потеря человечеством биологического лидерства станет началом новой эры в истории миллионов других живых организмов. Вот они-то меня и интересуют.
Если таково его представление о светской беседе с дамой, то о чем же он говорит с серьезными собеседниками? Сунув руку в нагрудный карман, Хэриш Модак достает карманный ножик с рукояткой из рога, раскрывает его и отрезает себе скромный ломтик пиренейского козьего сыра.
По меркам геологии существование человека — всего лишь краткий миг, — продолжает он, рассматривая сыр с таким видом, будто ему предложили закуску из человеческого мозга. — Моя супруга была одним из ведущих специалистов по позднему пермскому периоду.
— Тогда с лица земли исчезло практически все живое. Но уже в следующий период жизнь — с присущей ей эффективностью — взяла свое. — Замолчав, он наливает себе виски и, качнув стакан, смотрит на янтарную воронку. — Много миллионов лет назад хозяином планеты был листрозавр — ящерообразный предок свиньи. Как и грибки, листрозавр относится к животным приспособленцам, прямо-таки созданным для жизни после потрясений, — они отлично себя чувствуют, питаясь продуктами разложения. Двести пятьдесят один миллион лет назад грибки славно попировали. Как и миксины, уродливейшие твари, которые тоже не гнушаются падалью.
— Из чего следует?..
Он натянуто улыбается, словно поступает наперекор голосу рассудка. Затененные глаза мерцают, как потускневший от времени мрамор.
— А следует из этого то, что с точки зрения эволюции стоит моргнуть — и вы рискуете пропустить сам факт существования гомо сапиенс. Мы превратимся в пустое место.
Произнесенная, эта мысль ему, похоже, очень нравится. Он отрезает себе еще один ломтик сыра и отправляет его в рот.
— Мы до последней минуты не знали, приедете вы или нет.
Взгляд глаз за тяжелыми веками смещается чуть в сторону.
— Я тоже.
Судя по тому, как он напрягся, за его решением стоит каприз, родившийся где-то в хитросплетениях его души. Каприз, дать имя которому он не может или не хочет. Лучше не настаивать — либо он заговорит об этом сам, либо так и будет молчать.
— А теперь, когда вы здесь?
Хэриш Модак направляет на меня кончик ножа:
— Я видел своими глазами, с какой драматичной серьезностью вы воспринимаете эту замечательную девочку. Тут хочешь не хочешь, а впечатлишься. Надеюсь только, ваш эксперимент окажется не напрасным.