Входим в соседнюю комнатку. Кровать здесь одна. Под одеялом вырисовывается едва различимый комочек — будто горстка костей, найденных во время археологических раскопок и кое-как сложенных вместе. Ее глаза закрыты, свежеобритая голова лежит на подушке, почти ее не сминая. Голый скальп мертвенно-бледен, на висках пульсирует сеточка голубых жилок — словно ветка из плоти и крови на карте лондонского метро.
Физик подхватывает пластиковый стул, огибает кровать и усаживается у постели больной.
— Немочь, — сипит Бетани, не открывая глаз. Затем разлепляет веки, сонно моргает и устало улыбается. Пахнет химикатами, мазью, потом. Бетани косится на физика, который разыскивает что-то в своем портфеле. Кажется, она его не узнала. — Я слышала от медсестры, что меня переводят. Ты ведь им не позволишь? Ты же знаешь, чем это закончится. Я покончу с собой. Если мне не дадут тока. Эй, ты! Дадут мне тока в Киддапе? — спрашивает она у физика. — Мне без него никак нельзя.
— Я не из Киддап-мэнор. Я Фрейзер Мелвиль. Мы с тобой уже виделись однажды. Ты мне рисунки показывала.
На ней больничная рубашка. Руки замотаны бинтами по самые плечи. Ладони перевязаны иначе, каким-то хитрым способом, с тонкими перемычками между пальцами. Не ладони, а утиные лапки.
— Сексуальный мужчина, правда? — бормочет она, кивая на физика. — По запаху чую.
Бетани устало вздыхает, как будто это наблюдение отняло у нее последние силы, а я краснею до корней волос. Взгляд Фрейзера Мелвиля встречается с моим, на его губах мелькает тень гордой улыбки, после чего он тоже заливается краской. Мучительную сладость этого мгновения можно хоть сейчас разливать по бутылкам и продавать в качестве универсального ингибитора жизни. Наконец физик разбивает злые чары.
— Бетани, меня интересуют некоторые твои рисунки. — Он выуживает из портфеля пару листков. Подносит один к ее лицу. — Например, вот этот. Хотел бы я знать, что он значит.
Бетани отворачивается, словно его вид ей неприятен. Забинтованные руки подергиваются и елозят по больничной простыне, будто движимые своими, отдельными от хозяйки соображениями.
— Вот эта вертикальная линия, — показывает физик. — Можешь объяснить, что это?
Бетани нехотя косится на рисунок и, подумав, еле слышно бормочет:
— Там внутри пустота.
— Мне нужно знать, куда она ведет. — Физик напряженно всматривается в ее лицо. Куда он клонит? Что ему известно такого, о чем не знаю я?
— Под землю. В самую глубину, вроде как под кожу. — Бетани неуверенно замолкает. — Вгрызается внутрь, а потом вся эта штука с треском распахивается и — бум!
Я невольно вздрагиваю. В памяти всплывает образ Леонарда Кролла: собачьи глаза, исходящая от него энергия, жутковатое обаяние.
— А если проследить за ее направлением в обратную сторону? Вверх, а не вниз? Куда ведет эта линия?
— Просто вверх, — бурчит она.
Снаружи доносится вой сигнализации, сработавшей в какой-то машине, дорожный гул, далекие крики голодных чаек. Перевожу взгляд на физика. На его лице написана досада, которую он безуспешно пытается скрыть. Я разрываюсь между беспокойством за Бетани — вдруг эти расспросы пробудят в ней тягостные воспоминания? — и потребностью услышать от нее нечто существенное. Нечто, способное перевесить чашу весов в пользу здравого смысла, перечеркнуть версию Джой Маккоуни и оправдать риск, на который я пошла. Время не ждет. Оксмитские санитары вернутся с минуты на минуту.
— Послушай, Бетани, — говорю я, чтобы сдвинуть разговор с мертвой точки. — Представь, что находишься в той точке, где вертикаль упирается в поверхность земли. — Она кривится, как будто перед ней зияет открытая рана. — А теперь следуй за ней. Что ты видишь?