— Она меня поцарапала, — жалуется он и в подтверждение показывает предплечье, на котором тянется кровавая полоса. — Ну что, Кристин? Что говорит Хэриш Модак?
Исландка вздыхает:
— Все еще упирается.
— Пойду ему позвоню, — говорит физик, поднимаясь. Наверное, ему не терпится сбежать. — Нед, не могли бы вы с Кристин ввести Габриэль в курс дела?
— Нет проблем, — говорит Нед и поднимает с пола ноутбук. — Сейчас загрузится, и мы не только расскажем, но и покажем.
— Итак, Кристин. Геология, — говорю я, когда за физиком закрывается дверь, и вынимаю из мешочка под сиденьем «громовое яйцо». Больше всего мне хочется запустить им ей в голову, но вместо этого я протягиваю свое оружие ей.
Кристин Йонсдоттир берет камень, и ее лицо озаряет прелестнейшая улыбка. Глаза у нее нежного серо-зеленого оттенка. Взвесив яйцо на ладони, она осторожно его трясет.
— Сплошное. У вас никогда не возникало искушения его вскрыть?
— Жду подходящего момента. Фамильная ценность как-никак.
Она улыбается:
— Откуда оно?
— Из Невады.
— Если из пустыни Блэк-Рок, то, скорее всего, начинка у него — из красивейшего опала. Хотя встречаются и агаты. Еще бывают смеси.
Значит, она способна опознать камень так же быстро, как я — психа. Моя ненависть к ней глубже самой глубокой любви. Возвращая яйцо, Кристин свободной рукой сжимает мои пальцы вокруг яйца.
— Вы на меня сердитесь. И правильно делаете. Я должна попросить у вас прощения.
В ужасе прячусь в свою раковину. Серо-зеленые глаза смотрят на меня с невыносимым спокойствием. Выдергиваю руку. Такого прямодушия я не ожидала. Мысленно перевожу дыхание. Откровенность за откровенность.
— Да, — говорю я. — Должны.
Нед заинтересованно наблюдает за этой сценой. На скулах Кристин Йонсдоттир расцветает по красному пятну.
— Когда вы мне позвонили — вот так, как гром среди ясного неба, — боюсь, я повела себя непростительным образом. Я попросту растерялась. Мне и в голову не могло прийти, что вы узнаете мое имя и позвоните.
— Верю.
— А вы, должно быть, настоящий мастер дедукции.
— Не стоит преувеличивать. Я просто потянула за ниточку.
— Я же вам говорил, — поспешно встревает Нед. — Мы были и сами не рады, что приходится держать вас в неведении.
Он тяжело поднимается с софы и, развернув белую простыню, вешает ее на вбитые над камином гвозди. Получается нечто вроде импровизированного экрана.
— Могу только извиниться. Снова, — говорит Кристин. — Когда Фрейзер показал мне рисунки и рассказал о даре Бетани, я хотела поговорить с вами. Но он настаивал, что вы не должны знать о готовящемся вмешательстве. Это повредило бы вашей карьере.
— «Вмешательство» — любопытный эвфемизм… Но вы мне вот что объясните. В какой момент у вас возникла мысль похитить мою пациентку?
Краем глаза я замечаю, что Нед нервничает все сильнее.
— Когда стало известно о ее переводе в другое учреждение, доступа в которое у нас нет. Тот факт, что она лежала в обычной больнице, облегчил нашу задачу.
Кристин со скромным изяществом опускает глаза и задумчиво изучает пол — как будто прикидывает, не пора ли его отполировать и какое средство даст наилучшие результаты. Она явно понятия не имеет о том, что натворила, и так расстроена моей враждебностью, что впору ей посочувствовать.
Отступив на пару шагов, Нед придирчиво рассматривает свою работу, затем разворачивает проектор таким образом, чтобы изображение проецировалось на простыне, и наводит фокус. Кристин Йонсдоттир подается вперед, сцепив руки, и устремляет взгляд на экран. Несмотря на нежную кожу и тонкие, интеллигентные черты, вряд ли она часто смотрится в зеркало. Зачем? Она и так прекрасно знает, кто она такая. Эта женщина подобна старому вину, думаю я с завистью. Все лишнее давно отслоилось в осадок. А моя муть еще плавает. Наверное, потому-то Фрейзер Мелвиль и находит ее неотразимой. Возможно, ему отвратительна не только моя параплегия. Возможно, все в тысячу раз хуже, чем я думала.
— Знаете, я увидела рисунки Бетани, и мне захотелось понять, откуда взялись эти образы. Эти проекции, эти…
Видения, — договариваю я за нее. — Бредовые видения. — Почему-то мне хочется расставить все точки над «i». Наплевав на деликатность, скромность и такт.
Даже в темноте видно, как густеет румянец на скулах Кристин Йонсдоттир. Возможно, она поняла, что в моих к ней чувствах нет ничего сестринского или доброжелательного. — Бетани говорит «видения». На тот случай, если вы не знали.
Как же велик снобизм, с которым эмпирики — к ним я отношу и себя — взирают на любую метафизику, на сериалы, которыми дурят людей, на третьесортные фильмы в духе «хотите верьте, хотите нет», на программы из разряда «удивительное рядом».