— Я все контролировала, — ответила я, хотя даже сама понимала, что это ложь.
— Очевидно, — сарказм Маркс был во всей красе. — Какого хера ты вообще думала, поперевшись сюда в одиночку?
Прежде чем я успела ответить, появился Тэтчер, на лице его бушевала буря из тревоги и гнева.
— Тэйс! Какого… — он резко остановился, оценивая воду, мутную от крови, и остатки схватки. — Боги. Что случилось?
— Твоя сестра решила дать себя убить, — бесстрастно сообщила Маркс. — Я вмешалась.
Тэтчер схватил меня за плечи, вглядываясь в глаза.
— Что с тобой не так? Почему ты рванула сюда одна?
— Нам нужны ключи, — ответила я, не понимая. — Я знала, где их искать. Зачем ждать?
— Потому что это опасно! — взорвался он. — Потому что ты могла погибнуть! Ты этого не понимаешь?
Я моргнула.
Маркс прищурилась, изучая меня.
— Откуда ты узнала, где искать ключи?
— Циклон показал, — объяснила я. — Пока я была в нем.
— Он просто так сообщил тебе эту информацию? — в голосе Маркс звучало подозрение.
Я нахмурилась, задумавшись.
— Ну, легко это точно не далось. Мой страх в нем многократно усилился. Стал почти невыносимым. Когда меня наконец вышвырнуло, та же акула уже ждала, но стала гораздо больше. Огромная, размером с корабль. Полагаю, она питалась всем этим страхом, пока я была внутри.
— И где это чудовище сейчас? — спросила Маркс, оглядываясь, словно ожидая увидеть его затаившимся поблизости.
— Я уничтожила его, — ответила я с легкой улыбкой. — Разрубила надвое. Оно растворилось в ничто.
Глаза Маркс расширились.
— Ты убила свое собственное проявление страха?
— А что еще мне оставалось?
Маркс и Тэтчер переглянулись.
— Тэйс, — осторожно начал Тэтчер, — только что, во время боя… тебе вообще было страшно?
Я задумалась над вопросом.
— Нет. А что?
— Он же тебя чуть не убил, — заметил Тэтчер. — Большинство людей находят это пугающим.
Лицо Маркс изменилось, на нем проступило внезапное понимание.
— Ты убила свой страх.
Осознание медленно дошло до меня.
— Это возможно?
— Не просто страх, — мрачно сказал Тэтчер. — Твое чувство самосохранения. Вот почему ты поперлась сюда одна, вот почему дралась так безрассудно, — он в отчаянии провел рукой по волосам. — Ты не просто бесстрашна, ты неспособна распознавать опасность.
— И что в этом плохого? — возразила я. — Страх нас сковывает.
— Страх сохраняет тебе жизнь, — парировал Тэтчер. — Он не дает тебе совершать идиотские поступки, например, нападать на человека, способного полностью тебя обездвижить, без всякой поддержки.
— Хорошо, что я за ней следила, — сухо вклинилась Маркс. — Ну, я и Берта вот, — она похлопала массивного левиафана по боку, и тот довольно заурчал. — Оказывается, когда ты видел худшее, что может предложить этот мир, ярость становится просто еще одним инструментом. Никаких эмоций не нужно.
— То есть ты ничего не чувствуешь? — спросил Тэтчер.
Маркс пожала плечами.
— Чувствую достаточно. Просто не позволяю этому себя контролировать. А значит, могу контролировать Берту.
Она указала на ключ Шепота, все еще парящий над алтарем.
— Мы будем его забирать или продолжим болтать о чувствах?
Я подплыла к алтарю и потянулась к ключу. Шепот усилился по мере приближения пальцев, хотя разобрать отдельные слова было невозможно. Но когда я коснулась его поверхности, я услышала обрывочные признания разными голосами:
«Мы продали то, что никогда не должно продаваться…», «Золото стоило дороже веры…», «Простите нас, мы предали священный долг…», «Божественное знание за смертную монету…»
Голоса стихли, когда я поместила ключ в контейнер и плотно запечатала его. Один ключ Шепота у нас.
— Здесь должно быть больше, — сказал Тэтчер, уже двигаясь вглубь храма.
Мы последовали за ним по извилистым коридорам, шепот с каждым поворотом становился громче. Тэтчер двигался осторожно, проверяя углы, прежде чем продолжить путь.
— Я не выпущу тебя из виду, — сообщил он мне, пока мы плыли. — Пока не найдем способ вернуть твой страх.
— Если сможем, — пробормотала Маркс достаточно тихо, чтобы услышала только я.
Храм уходил все глубже во тьму, коридоры вели вниз, пока мы не добрались до секции, которая казалась частично погребенной под песком. Шепот здесь был иным и перемежался с тем, что походило на крики о помощи.
— Что-то не так, — сказал Тэтчер, останавливаясь у входа в большую камеру.