— Наслаждайся вечером, дорогая, — сказал Веспер и поцеловал меня в обе щеки, прежде чем направиться к двери. Новали последовала за ним, возбужденно помахав рукой. За окнами небо стало бархатно-черным, усыпанным большим количеством звезд, чем я когда-либо видела.
Лирали задержалась. Она смотрела на меня с какой-то странной, напряженной пристальностью, пока остальные выходили. Я поднесла бокал к губам и сделала глоток. Напиток оказался неожиданно сладким, с едва ощутимой горечью на послевкусии.
Щелкнул замок.
И в ту же секунду Лирали бросилась ко мне. Ее ладонь ударила по моей руке. Бокал выскользнул, упал на пол, и остатки жидкости растеклись по камню.
— Не пей больше ни капли, — прошипела она, оказавшись в нескольких дюймах от моего лица. Глаза ее были распахнуты от спешки.
Я застыла, уставившись на нее.
— Что? Почему…
Ее пальцы сжали мою руку почти до боли.
— Ничто не то, чем кажется. Запомни это.
Прежде чем я успела потребовать объяснений, она отпустила меня и поспешила к двери, исчезнув в коридоре без единого слова.
Я осталась одна. Горько-сладкий вкус все еще сохранился на языке, а сердце гремело в груди, будто собиралось пробить грудную клетку.
Желание Пожирает
— Представляем Тэйс Морварен.
Мое имя разнеслось по залу, надолго задержавшись в воздухе после того, как были произнесены последние слоги. Я стояла на краю широкой лестницы, и мир подо мной расплывался в головокружительной мешанине роскоши и красоты. Пальцы скользнули по позолоченным перилам.
Внизу раскинулся бальный зал. Хрустальные люстры свисали будто ниоткуда. Потолок был невозможно высоким, расписанным созвездиями, которых я никогда не видела ни на одном смертном небе, звезды, как живые, текучие, смещались и перестраивались. Вдоль зала тянулись огромные позолоченные окна и террасы, открытые небу, усыпанному звездами.
Повсюду пылали костровые чаши. Их огонь переливался от ярко-желтого к расплавленно-красному, языки пламени тянулись вверх, облизывая наполнявший зал туман. Столь яркие, насыщенные оттенки среди пастельной мягкости остального великолепия казались почти неуместными.
Тепло, что медленно распространялось по мне с того самого глотка, усиливалось с каждым ударом сердца. Оно кралось по крови, смягчая границы реальности, обостряя каждое ощущение так, что даже дыхание вызывало дрожь по коже. И тут я вспомнила настойчивое предупреждение Лирали. Горьковатый привкус, задержавшийся на языке. Это был яд? Нет. Это ощущение не походило на приближающуюся смерть. А если и смерть, то приятно замаскированную удовольствием.
Спускаясь по лестнице, я чувствовала на себе тяжесть бесчисленных оценивающих, расчетливых, возможно, даже восхищенных бессмертных взглядов. Легкие складки платья касались кожи при каждом шаге, прозрачная ткань обнажала меня больше, чем если бы я вовсе ничего не надела.
Я искала взглядом в толпе пару разноцветных глаз и с досадой не находила. Зато увидела Маркс, стоявшую у подножия лестницы, и от этого зрелища чуть не остановилась.
Она преобразилась, стала видением в платье, будто сотканном из самой сути полуночи. Глубокий бордовый, почти черный, обвивал ее тело, открывая проблески кожи сквозь искусно выполненные разрезы, в которых угадывались и насилие, и чувственность.
Даже слуги скользили по залу в нарядах, что разорили бы меньшие королевства, ткани облегали их тела при каждом грациозном движении. Сирена не упустила ни единой детали, создавая эту разгульную ночь.
Я приготовилась к обычной язвительной реплике Маркс о том, как раздражают подобные сборища, но когда она заговорила, в ее словах прозвучала легкая запинка, почти смазанность, которая застала меня врасплох.
— Ты выглядишь нереально, — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Видела когда-нибудь место красивее?
Тепло вновь ударило пульсом по венам, и я невольно разделила ее восторг, оглядывая зал. Бальный зал и вправду был чудом, свидетельством той расточительности, которую может позволить себе вечная жизнь. Мне приходилось усилием воли напоминать себе оставаться настороже, не растворяться полностью в этом великолепии. Где-то под эйфорией, распускавшейся в груди, оставалось зерно тревоги, шепот предостережения, который я никак не могла заглушить.
— Представляем, Тэтчер Морварен.
Я обернулась так резко, что зрение поплыло, прежде чем снова обрести четкость, и я увидела своего близнеца, спускавшегося по той же лестнице, по которой только что шла сама. Он двигался с той легкой уверенностью, что всегда была ему присуща, на губах его играла едва заметная улыбка. В его глазах сверкал озорной огонек, которого я не видела со времен наших юношеских выходок в Солткресте, когда мы гоняли на украденных лодчонках по гавани, а торговцы проклинали нас вслед с причалов. Какого хрена в нем сегодня разбудило именно этого беса?