Моя сила рванулась навстречу ярости, и новая волна агонии пронзила тело. Я подавила крик, почувствовав на губах вкус крови.
— Зачем тебе нападать на него? — настаивала Маркс, всматриваясь в мое лицо. — О чем ты думала, Морварен? Они мне ничего не говорят.
Она переводила взгляд с Зула на меня, но его взор оставался неподвижным. Под этим давлением мне хотелось содрать с себя кожу. Сколько раз эти глаза смотрели на меня с притворной заботой? Сколько лжи изрек этот прекрасный рот, пока я верила каждому слову?
Я встретила его взгляд со всей ненавистью, которую только могла собрать.
— Не прикидывайся, будто тебе стыдно. Расскажи ей, — мой сорванный предательством голос прозвучал хрипло.
Эйликс перестал ходить и направился к Маркс.
— Ладно, ты видела, что она в порядке и очнулась. Теперь тебе пора уходить.
Маркс издала смешок, даже не пытаясь скрыть презрения.
— Хорошая попытка. Я никуда не пойду.
— Я серьезно, Маркс. — Его рука сомкнулась на ее плече, приподнимая ее с оскорбительной легкостью.
— Я тоже. — Вокруг пальцев Маркс затрещала сила ровно настолько, чтобы Эйликс отпустил ее и отступил. Она встала рядом со мной, и мое сердце сжалось от чувства солидарности. — Не думаю, что Тэйс настолько склонна к самоубийству, чтобы бросаться на вашего принца без причины. Так что случилось? — она прищурился, впившись взглядом в Зула. — Он обидел тебя?
Да, хотелось мне закричать.
Вместо этого я посмотрела на Эйликса.
— Ты знал?
Его скорбное выражение лица было достаточным ответом. Конечно, он знал.
— Если ты не хочешь, чтобы Маркс оказалась в той же опасности, что и ты сейчас из-за своих знаний, — перебил Эйликс, и в каждом слоге зазвучал приказ, — то советую тебе не произносить больше ни слова, пока я не выведу ее отсюда.
— Мне не интересны твои загадки, — отрезала Маркс, и я была готова расцеловать ее за это. — Я остаюсь. Мне плевать, что вы там несете.
— Маркс…
— Я никуда не уйду, пока кто-нибудь не объяснит мне, что только что произошло, — прорычала Маркс.
Я рванулась вперед, игнорируя обжигающую боль от веревок.
— Я скажу тебе, что произошло, — прошипела я. — Я доверяла ему. Я доверяла ему, а потом нашла письмо в его кабинете, — голос сорвался, охрипший от ярости. — Об убийстве моего брата.
Маркс замерла. Эйликс прикрыл глаза.
А Зул… Зул даже не вздрогнул. То самое безупречное, пугающее спокойствие окутало его, и мне захотелось кричать, пока горло не зальется кровью.
— Что? — голос Маркс прозвучал сдавленно.
— Хотеть что-то сделать и получить приказ это сделать, — это две очень разные вещи, — слова Эйликса были слишком осторожными, слишком взвешенными.
— О, как это тонко. Это, мать твою, просто поэзия какая-то, Эйликс. — Я подалась вперед настолько, насколько позволяли путы, чувствуя, как они вгрызаются все глубже. — Скажи мне, ты бы трахнул сестру человека, которого собираешься убить?
Последовала оглушительная тишина.
Рот Эйликса приоткрылся. Маркс ахнула, и этот звук эхом отразился от каменных стен. И наконец — наконец-то — Зул шевельнулся. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я увидела, как на его челюсти дернулся желвак, и как побелели костяшки его пальцев там, где руки были скрещены на груди.
— Нет, вы этого не сделали, — Эйликс и Маркс произнесли это в унисон: ее полные ужаса глаза были устремлены на меня, его — на Зула.
— Так, стоп, — Маркс подняла руки. — Слишком много информации за раз.
— Ты не мог подождать, пока она вознесется? — спросил Эйликс у Зула, и перед моими глазами все застлало красным.
— Конечно нет, — голос надломился, в горле сплелись ярость и горе. — Куда труднее спать с женщиной, которая в трауре, не так ли? Куда лучше трахнуть ее до того, как она потеряет последнего живого члена семьи?
Одним плавным движением Зул оттолкнулся от стены. Когда он преодолел разделяющее нас расстояние, я заставила себя не вздрогнуть. Когда он наклонился, и его голос зазвучал мягко, как шелк, и вдвое опаснее, но я заставила себя встретиться с этими вероломными глазами.
— Значит, теперь ты знаешь меня. Полностью.
Эти слова резанули по живому. Глаза жгло от слез, которые я отказывалась проливать. Только не здесь. И не ради него. Он знал, через что я прошла. Знал, что случилось с Сулином. Что стало с моей матерью.
— А я думала, что знаю тебя, — прошептала я, ненавидя то, как дрогнул голос.
Я могла бы поклясться, что он поморщился, но это мгновение промелькнуло так быстро, что я не была уверена. Затем он повернулся к нам спиной.