Мы почти достигли выхода из пещеры, когда жрец заговорил снова.
— Одну минуту.
Он изучал Тэтчера с той же сосредоточенной внимательностью, с какой до этого смотрел на меня.
— Вы ведь близнецы, не так ли?
Кровь застыла в жилах. Тэтчер молчал, его лицо стало маской упрямого вызова.
— Любопытно, — задумчиво произнес жрец, обходя его кругом. — Если один из близнецов Благословлен… — он улыбнулся той самой холодной, безупречной улыбкой. — Что ж. Полагаю, эту теорию придется проверить.
— Нет! — закричала я, дергаясь в путах. — Нет, у него нет никаких сил! Это я! Только я!
— Взять его, — приказал жрец.
— Он обычный! — кричала я, когда двое жрецов направились к моему брату. — Он совершенно обычный!
Жрец наклонил голову, словно обдумывая.
— Полагаю, мы узнаем это во время Испытания, не так ли?
Тэтчера связали теми же жгучими веревками. Он не издал ни звука, его лицо стало каменным. Через нашу связь во мне закипала его ярость.
Мы справимся. Слова вырвались из моего сознания и полетели к нему. Тэтчер. Не нападай на них. Ты только сделаешь хуже!
— А ты, — жрец повернулся к Сулину, стоявшему в одиночестве у угасающего костра. — Отец, укрывавший не одного, а сразу двоих Благословленных детей. Который помогал им уклоняться от священного долга, скрывал их от предназначения.
— Я сделал то, что сделал бы любой отец, — тихо сказал Сулин. — Я защитил своих детей.
— Да, — с приятной учтивостью согласился жрец. — И божественный закон совершенно ясно определяет наказание за укрывательство Благословленных.
Слова ударили по мне молотом.
— Нет. Нет, пожалуйста, он не знал…
— Разумеется, знал.
Жрец сделал знак, и один из остальных вытащил из ножен изогнутый клинок, блеснувший, как серебряный огонь.
— Пожалуйста, — умоляла я, извиваясь в путах, пока веревки не прорезали кожу до крови. — Пожалуйста, я сделаю все. Я пойду добровольно, я…
— Ты пойдешь в любом случае, — спокойно сказал жрец.
Сулин опустился на колени у костра. Он смотрел на нас с Тэтчером глазами, полными любви, гордости и ужасного, невыносимого покоя.
— Я люблю вас, — сказал он, и его голос прозвучал отчетливо в тишине пещеры. — Помните это. Всегда помните.
— Отец, нет! — закричала я. — Не смей! Только не ты! Не…
Мир резко накренился, словно палуба корабля в шторм. Зрение поплыло, края распались на темные, искаженные пятна. В ушах зазвенело, я слышала только высокий, режущий писк, заглушающий все остальное.
Сквозь мутную пелену я увидела, как клинок начинает опускаться. Увидела спокойное лицо Сулина в отблесках огня. Увидела Тэтчера, дергающегося в путах, с раскрытым ртом, но его крик я уже не слышала.
Я попыталась дотянуться до звезд над нами, попыталась обрушить их вниз, но во мне не осталось ни искры силы. Зрение угасало, а свист в ушах превращался в сплошной рев, пожирающий все вокруг.
Последним, что я увидела, был клинок, отражающий огонь, когда он падал на человека, который меня вырастил, любил и защищал двадцать шесть лет.
А потом пришла милосердная и абсолютная тьма, лишившая меня вида отцовской крови и звука крика моего брата.
Земли Подтверждения
Сначала холод пробрался в кости. Затем последовал запах сырого камня и гнили.
Я согнулась пополам и меня вырвало прямо на пол. Тело отвергало этот ужас, даже когда разум не мог от него сбежать. Но в желудке не осталось ничего, кроме желчи и привкуса меди.
Это моя вина.
Мысль обрушилась с такой силой, что я задышала рывками, ударившись лбом о холодный камень, сжавшись в комок. Если бы я была осторожнее. Если бы той ночью не потеряла контроль. Если бы просто осталась дома. Если бы позволила им забрать Марела…
Он мертв. Он мертв из-за меня.
Мой отец мертв.
Я не могла в это поверить. Это не могло быть по-настоящему. Сулин должен был сейчас быть дома и раздувать утренний огонь, готовить сети к дневному улову. Он должен был состариться, поседеть.
Ты должна была сразу выйти вперед, не умолкал внутренний голос. Сразу, как только они спросили. Ты замешкалась. Ты трусиха.
Слишком поздно. Как всегда слишком поздно.
Последние слова Сулина эхом отдавались в темноте.
Я люблю вас. Помните это. Всегда помните.
Но что именно я должна помнить? Что он любил дочь, из-за которой его убили? Что последние мгновения он провел, глядя, как жрецы утаскивают детей, которых он пытался защитить до самой смерти? Что последним, что он увидел, была его семья, разорванная на части?