Зула сжал челюсти, но не стал защищаться. Не стал отрицать.
Значит, он говорил правду. Он пытался спасти Тэтчера. Это знание должно было принести облегчение, но вместо этого оно провернулось ножом между ребер. Боль никуда не делась, дикая и невыносимая, мне было трудно даже смотреть на него. Потому что даже если он и сражался за жизнь моего брата, он все равно решил это скрыть. Смотрел мне в глаза и притворялся неосведомленным, точно зная, какая судьба ждет Тэтчера. Каков был его план? Просто дать всему случиться? Наблюдать, как я теряю единственного близкого человека?
— Какое разочарование, — продолжил Мортус, переводя внимание на меня. — И как это на тебя похоже, сын мой: играть жизнями, которые тебе не принадлежат.
Тишина затянулась. Мортус подошел к столику у трона и налил себе чего-то темного из хрустального графина. Этот будничный жест так сильно напомнил мне Зула. Я подавила гримасу боли.
— Прежде чем вы решите мою судьбу или судьбу брата, — осторожно начала я, — вам нужно узнать, кто мы такие на самом деле.
Одна темная бровь взметнулась вверх.
— Что ж, приступай. Я люблю тайны.
Я глубоко вдохнула, готовясь раскрыть секрет, который мы никогда не планировали выдавать. Наверное, было наивно полагать, что мы пройдем через весь этот ад, и правда не выплывет наружу.
— Мы с Тэтчером не благословенные.
— Заинтриговала… — он приподнял бровь.
— Мы дети Олинтара.
Мортус долго изучал меня, его лицо оставалось непроницаемым.
— Громкое заявление.
— Это правда, — подтвердил Зул, впервые шагнув вперед. — Алхимическое доказательство неоспоримо. Когда я учил ее создавать оберег, тот стал золотым.
Мортус повернулся к сыну, и его взгляд был беспощаден.
— Как долго ты об этом знаешь?
— Какое-то время.
— И ты ничего не сказал.
— Это была не моя тайна, не мне было ее раскрывать.
Мортус снова повернулся ко мне.
— У Олинтара нет признанных детей среди смертных.
— «Признанных» здесь ключевое слово, — я фыркнула. — Он взял нашу мать силой. Мы стали результатом. И мы всегда точно знали, кто наш отец: отчим позаботился о том, чтобы мы понимали, что за монстр нас породил.
Мортус помедлил. На мгновение по его лицу пробежала тень боли, отразившаяся в морщинках на лбу.
— Ваша мать умерла при родах.
Это был не вопрос. Его голос стал тихим, почти нежным.
Я кивнула, не доверяя собственному голосу.
— Он мог ее спасти, — эти слова повисли между нами. Руки Мортуса сжались в кулаки, и когда его черные глаза встретились с моими, я увидела в них лишь скорбь. — Как я спас Осити.
— Но Олинтар позволил ей умереть, — сказала я дрогнувшим голосом. — Позволил ей истечь кровью, производя на свет его детей.
— Смертные заслуживают лучшего, — его голос нес в себе груз веков и бесчисленных душ, прошедших через его домен. — Подобная жестокость оставляет на живых отметины, что отдаются эхом в вечности. Я хорошо это знаю.
Я почувствовала, как Зул шевельнулся. Боль пронзила меня насквозь. Я была готова к тому, что Мортус отмахнется от этой истории, отнесется к смерти еще одной смертной женщины как к пустяку. Но он смотрел на меня так, будто ему действительно было не плевать. Будто это было злодеянием.
Он был рядом с Осити и спас ее. Потому что именно так поступают, когда любят. Спасают.
Но мы были рождены не в любви.
— Скажи мне, — продолжил Мортус спустя мгновение. — Второе Испытание в Гидратисе, твой брат уничтожил тех сирен. Тогда я подумал, что это просто защитный инстинкт. Но теперь… — он замолчал. — Он защищал эту тайну. Кровь, которую вы в себе несете.
Я промолчала. Конечно, он все понял. Они все поняли.
— Поистине мрачная истина, — пробормотал Мортус. — Нести в себе смерть матери и жестокость отца как главную тайну. Быть вынужденным скрывать не только то, кто вы есть, но и трагедию вашего появления на свет, — его взгляд снова нашел мой, и в нем промелькнуло нечто почти отеческое. — Мне жаль тебя, Тэйс Морварен. Так жить нельзя.
Я смахнула слезы.
— Я ценю это.
— Значит, ты полагаешь, что наличие общего врага делает нас союзниками, — продолжил Мортус. — Что ваша ненависть к Олинтару как-то меняет фундаментальный расчет рисков, которые представляет твой брат.
— А разве нет? — бросила я вызов. — Вы боитесь, что Тэтчер станет оружием Олинтара. Но мы презираем его. Оба. Вы правда думаете, что мой брат когда-нибудь станет служить богу, который разрушил наши жизни?
— Желание и возможности — вещи крайне разные, дитя, — он замер на полуслове, и тьма вокруг него заволновалась. — Твой брат обладает силой, какой не видели с тех пор, как среди нас ходили Первородные. Подобная мощь имеет свойство… развращать намерения.