Я прижала ладони к глазам, пока за веками не заплясали пятна. Но даже эта боль была ничем по сравнению с образом, выжженным в памяти — Сулин, на коленях у костра. Решимость на его лице. То, как его кровь казалась черной на песке.
То, как он улыбался нам даже тогда. Даже умирая.
Тэтчер.
Я потянулась через нашу связь, отчаянно ища его.
Но ничего.
Значит, он закрылся от меня. Воздвиг стены между нами, те, которых раньше никогда не существовало.
И, возможно, это было к лучшему. Возможно, он наконец понял то, что я знала всегда. Что я отравляю его существование.
Скоро они придут за Тэтчером. Вытащат из какой-нибудь норы, куда бросили его, и потребуют, чтобы он продемонстрировал силы, которых у него никогда не было.
А если он тоже умрет?
Из-за меня.
Живот свело и скрутило так сильно, что я снова согнулась пополам.
Я не могла его спасти. Не могла ничего сделать.
Точно так же, как и с Сулином.
О Подтверждении знали мало, но те, кого выбирали для участия, домой не возвращались. Что случится, если он не продемонстрирует никаких способностей?
Показывать было нечего. У него их не было. Его убьют прямо на месте?
Было бы лучше, если бы они убили меня тогда, в пещере. Лучше было умереть рядом с Сулином, чем жить с этим.
И я дала волю слезам. Позволила себе снова свернуться в комок и закрыть глаза, умоляя сладкую милость тьмы забрать меня еще раз.
Я очнулась от звука собственного дыхания — резкого, рваного, слишком громкого в тишине. Я не имела ни малейшего представления, сколько времени провела здесь взаперти. Казалось, прошли одновременно и дни, и недели.
Но на этот раз вместо сокрушающей тяжести горя в груди поднялось нечто иное. Нечто горячее, жестокое, отчаянное.
Ярость.
Тэтчер.
— Тэтчер!
Крик вырвался из горла, раздирая его. Я рванулась к двери камеры, и тело взбунтовалось против каждого движения, мышцы задеревенели, словно чужие.
— ТЭТЧЕР!
Пальцы сомкнулись на железных прутьях, и я затрясла их изо всех сил.
— Где он? Где мой брат?
Ярость была полезной. Чистой. Лучше удушающего отчаяния. Этим можно было воспользоваться.
— ТЭТЧЕР! — закричала я снова, дергая решетку, пока плечи не загорелись огнем.
— Дайте мне увидеть его! Дайте мне увидеть моего брата!
Камера казалась меньше, стены будто сдвигались, давили. Мне нужно было выбраться. Нужно было найти его, спрятать в безопасное место, понять, как спасти его, пока не…
Нет. Я не буду об этом думать. Есть только сейчас. А сейчас нужно действовать.
Я отступила от решетки и подняла руки, потянувшись к звездам, к жгучему жару, способному плавить и металл, и камень. На мгновение в кончиках пальцев закололо, сила откликнулась… и ничего.
Я попробовала снова. Сильнее. Вложила все силы. Но связь исчезла, перерезанная так чисто, словно кто-то одним движением рассек веревку.
Камера. Что бы ни было использовано для ее создания, этот материал блокировал мои способности.
— Нет, — прошептала я. Потом громче: — НЕТ!
Я бросилась на решетку, игнорируя боль, когда металл врезался в ребра, оставляя синяки.
— Выпустите меня! Выпустите! ВЫПУСТИТЕ!
Снаружи, в коридоре, раздался звук шагов. Я прижала лицо к прутьям.
Стражник, появившийся передо мной, не был похож ни на что из виденного мной прежде. Высокий, широкоплечий, но его кожа имела странный металлический блеск, словно ее отполировали до зеркального сияния. Грубые узоры покрывали руки и лицо, смещаясь и поворачиваясь при каждом его движении. А в глазах вращались тихо жужжащие радужки, похожие на часовой механизм.
— Потише, — сказал он. Его голос звучал с необычной гармоникой, будто металл, по которому ударили, попав точно в ноту. — Ты нарушаешь покой.
Мгновение я пялилась на него, пытаясь осознать увиденное, прежде чем ярость снова взяла верх.
— Нахер ваш покой, — прошипела я, вцепившись в прутья. — Где мой брат? Отведите меня к нему. Сейчас же!
Странные глаза стража щелкнули, фокусируясь.
— Это не в моей власти.
— Тогда отведи меня к тому, в чьей это власти! — я снова затрясла решетку. — Вы совершаете ошибку. У моего брата нет никаких сил!
— Ты бы вообще не оказалась в этих камерах, если бы добровольно вышла вперед, — с раздражающим спокойствием ответил он. — Мы задерживаем только тех, кто пытался скрыть свои дары. Участники, которые заявили о себе сразу, сейчас ожидают в роскоши — их холят и лелеют, пока мы тут говорим.