Между нами повисла тишина.
— Тогда научи меня быть убийцей, — сказала я, встречая его разноцветный взгляд, не моргнув и глазом.
— И с какой стати я стал бы тратить время, пытаясь выковать что-то из такого… мягкого материала?
По моим жилам пробежал огонь.
— Испытай меня. Возможно, я тебя удивлю.
Эйликс с явной поспешностью поднялся.
— Мне необходимо забрать Маркс для… — он уже отступал. — Да, что ж, надеюсь, скоро увидимся.
Никто из нас не удостоил его бегство вниманием.
Но инстинкт самосохранения наконец сработал. Я резко встала.
— Завтра, — не оборачивалась. — Обучай меня и реши сам, насколько я могу быть полезна.
Три шага. Ровно столько я и успела сделать, прежде чем он материализовался передо мной, переместившись с невозможной для смертных скоростью Айсимара. Я отшатнулась назад, пока не уперлась спиной в камень, и тут же почувствовала, как из стены появились холодные, мертвые руки, сковавшие мои запястья.
— Твой смертный разум не способен даже начать постигать, что ждет тебя, если ты действительно хочешь моего руководства, — его голос стал низким, властным. Эти глаза впились в мои с ледяной интенсивностью. — Я не думаю, что ты хоть сколько-нибудь готова к тому, что я могу от тебя потребовать.
Слова звучали как угроза, и я ощутила холодную дрожь неуверенности. Эта его ипостась — собранная, хищная и совершенно смертоносная — была бесконечно притягательнее того высокомерного ублюдка, с которым я имела дело до сих пор.
— Я способна на большее, чем ты думаешь, — голос оставался ровным.
Нечто отдаленно напоминающее улыбку тронуло его лицо.
— Какая бравада для той, кого никогда по-настоящему не испытывали, — он сделал шаг вперед. — Скажи мне, мисс Морварен, что происходит, когда тебя ломают через все пределы? Когда каждый инстинкт кричит тебе подчиниться?
— Я никому не подчиняюсь, — я подняла голову.
— Все в конце концов подчиняются, — он разглядывал жидкость в своем бокале. — Кому-то требуется… мягкое убеждение. Другим нужна более твердая рука.
— А я к кому отношусь? — вопрос вырвался прежде, чем я успела остановиться.
Он прищурился.
— О, ты будешь сражаться со мной изо всех сил. Заставишь меня потрудиться за каждый шаг прогресса, — он поставил бокал на книжную полку слева от меня. — Ты будешь давить и давить, пока у меня не останется выбора, кроме как показать тебе во всей красе, что происходит с теми, кто испытывает пределы.
— Думаешь, сможешь сломать меня?
— Сломать? — он холодно рассмеялся. — Сломать тебя было бы такой расточительностью. Я бы предпочел наблюдать, как ты гнешься.
Извращенное обещание сочилось из каждого слога.
Жар залил мои щеки, а его улыбка стала откровенно хищной.
Мне хотелось оттолкнуть его, сделать что угодно, только не стоять здесь. Но никто и никогда не говорил со мной так, с такой сокрушительной, развращенной уверенностью. Это пробудило во мне нечто, что я отчаянно хотела похоронить.
Он стоял прямо передо мной, овладевая пространством между нами. Чернота одного его глаза, казалось, поглощала свет, создавая тени, пляшущие на жестоких скулах.
— Если ты еще раз подслушаешь частный разговор в моем доме, — заявил он, — ты не доживешь до Испытаний.
Это звучало как очередное отторжение, но он не отворачивался. Вместо этого он приблизился еще сильнее. Руки вокруг моих запястий сжались туже, а его дыхание коснулось моих губ.
— У тебя проблемы с границами, — бархат поверх стали, вот, как можно описать этот голос. — Возможно, тебе необходим урок о последствиях.
— Ты весьма наблюдателен для того, кто утверждает, что не интересуется мной, — сказала я.
— Тебе нравится играть с огнем, не так ли? Проверять, насколько близко можно подойти, прежде чем сгореть, — он провел большим пальцем по уголку моего рта. — Прежде чем я заставлю тебя сгореть.
Боги.
Внезапная вспышка света прочертила окно, за которой последовал приглушенный удар, от которого с полок посыпалась пыль.
Взгляд Зула метнулся к окну, одна бровь приподнялась с отстраненным любопытством.
— Любопытно, — пробормотал он, прежде чем вернуть внимание ко мне.
Мое сердце бешено колотилось. Это сделала я? Жар, бегущий по мне, ощущался диким, необузданным, словно что-то пыталось вырваться наружу.
Соберись, Тэйс.
— Завтра, — прошептал он у самого моего уха.