Одним плавным движением он поднялся, и от него волнами покатилась сила.
— Ты забываешься. Ты забываешь, кто я.
— Нет, — я прямо встретила его взгляд. — Я вижу тебя именно таким, какой ты есть. Твоя идеальная маска меня не обманет, потому что я носила такую же всю свою жизнь. Я знаю каждую трещину, каждый шов, через который проступает правда.
— Я сама смерть, — прошипел он, его лицо оказалось в дюймах от моего.
— Возможно, — слово с трудом сорвалось с губ, будто царапая их. — Но еще тебе страшно.
Его пальцы на миг дернулись, будто он собирался схватить меня. Но нет. Он отступил, словно обжегся.
Он отвернулся, и это было настолько ему несвойственно, что на мгновение лишило меня дара речи.
— Ты думаешь, что знаешь меня, — его голос изменился, лишился отточенного совершенства. Стал обнаженным. Живым. — Ты видишь обрывки и веришь, что собрала их в единое целое.
— Скажи, что я ошибаюсь, — бросила я, обходя его, чтобы снова оказаться у него перед глазами.
Он подошел к окну. Плечи застыли в жесткой, прямой линии, и очень долгое мгновение он вообще ничего не говорил.
— Жду тебя на рассвете для тренировки. Нам предстоит поработать.
Отповедь была очевидной, но когда я повернулась, чтобы уйти, его голос настиг меня, неся в себе подтекст, который я не смогла распознать сразу.
— Ты не такая, как я думал, Тэйс Морварен.
Не оборачиваясь, я замерла на пороге.
— Ты тоже, — ответила я и закрыла за собой дверь.
Раны и Расчет
Почти неделя прошла с того первого жестокого урока на пляже, и мое тело хранило свидетельства каждого прожитого дня. Лиловые синяки расцвели вдоль ребер. Свежие порезы ложились поверх едва затянувшихся, создавая на руках и плечах карту боли. Мышцы протестующе кричали при каждом движении, и все же каким-то образом я становилась сильнее.
Каждый рассвет приносил один и тот же ритуал — Зул небрежно разваливался у скал, пока я встречала все новые ужасы, которые он вызывал из черного песка. Душа за душой выбирались из земли, с оружием в руках. И день за днем я их уничтожала.
Он больше не вызывал Тэтчера. Ни разу после того первого урока. Только безмозглые, пустые души.
Мое мастерство росло стремительно, быстрее, чем это вообще должно быть возможным. Тело выучило смертельный танец боя. Парирование, ответный выпад, удар. Пригнуться, перекат, выпад. Звездный меч слушался меня без колебаний.
По крайней мере, Зул держал слово. Он ковал из меня нечто опасное.
Но я ненавидела каждую минуту этого. Ненавидела его за язвительные комментарии, пока я истекала кровью. Ненавидела то, как он наблюдал за моими мучениями с отстраненным удовольствием. Ненавидела то, что вчера, когда клинок одной из душ коснулся моего горла и я, обессилев, уронила оружие, существо просто… остановилось. Отступило вместо того, чтобы добить меня.
Не то чтобы я хотела умереть. Но жить по милости Зула тоже не казалось особенно привлекательной перспективой.
Теперь я сидела на дальнем конце массивного обеденного стола, ковыряя жареное мясо, аппетит отсутствовал. Зул занимал противоположный конец зала, закинув длинные ноги на полированную столешницу, и был поглощен какой-то книгой.
Ни один из нас не пытался заговорить.
Из коридора появился слуга и приблизился к Зулу с запечатанным конвертом. Тот принял его, даже не отрывая взгляда от книги, но я уловила, как едва заметно приподнялась его бровь, когда слуга поспешно удалился.
Звук разрываемого пергамента прорезал тишину. Золотой глаз Зула скользил по строкам послания, выражение его лица оставалось нечитаемым. Затем он небрежно швырнул письмо вдоль стола. Оно скользнуло по гладкой поверхности и остановилось прямо передо мной.
— Первое Испытание, — сказал он, не потрудившись взглянуть на меня. — Давина и Торн.
Я уставилась на изящный почерк, пытаясь разобраться в формулировках официального языка.
— Что это значит?
Зул вздохнул так, будто в нем скопилось все раздражение мироздания.
— Мне и правда нужно объяснять тебе все, как ребенку?
Я прикусила язык, не позволив резкому ответу сорваться с губ. Информация была важнее удовольствия высказать ему все, что я думаю о его тоне.
— Испытания, — произнес он отрывисто, — курируются парами из Двенадцати. Четыре пары, восемь богов в каждом цикле. Олинтар выбирает их лично, это привилегия, которую он сохраняет за собой как Король Богов.
— Только восемь? Не все двенадцать?