— Время вышло. Лес обратился против вас, и вы отмечены для погони. Бегите, как олень. Прячьтесь, как заяц. Ваше оружие не спасет вас, но, возможно, еще послужит.
Что, блядь, это значит? — паника прошила мысленный голос Тэтчера.
Я не успела ответить.
Кожу головы пронзила ослепляющая, всепоглощающая, добела раскаленная агония. Я закричала, схватившись за голову, когда металлическая корона ожила. Серебро не просто нагревалось, оно двигалось. Текло, как ртуть, перестраиваясь вместе с формой черепа.
Я рухнула на колени, пальцами беспомощно скребя по металлу, ставшему жидким огнем. Теплая влага текла по лицу, пока корона менялась. Кровь, слишком много крови.
Что-то прорвало виски.
Боль превзошла все, что я когда-либо испытывала. Кость расходилась, как вода. Кожа рвалась с влажным треском. И сквозь эти раны росли они.
Я чувствовала каждый дюйм, каждую ветвящуюся точку, каждый миг, как они утолщаются и расползаются.
Оленьи рога.
Вес был чудовищным. Мышцы шеи кричали, пытаясь удержать новый отросток из металла и кости.
— Тэйс! — голос Тэтчера надорвался от боли.
Я заставила себя открыть глаза и увидела, как он согнулся пополам, прижав ладони к вискам, где его корона тоже перестраивалась. Его рога закручивались в толстые бараньи спирали, жестокими дугами уходя назад вдоль черепа.
Маркс было не легче. Она удержалась на ногах, вероятно, лишь силой воли, но руки дрожали, когда она коснулась новых наростов — серебряных рогов, похожих на мои.
— Это плохо, — сказала она, и это было бы смешным преуменьшением, если бы мы не стояли окровавленные, измененные и испуганные. — Это очень, очень плохо.
Земля задрожала.
Ритмично. Как шаги, если бы ноги шедшего были размером с дом.
Серебряная тень рухнула с неба. Орел, на которого мы охотились, рассек туман крыльями. Но вместо того чтобы приземлиться, он врезался в тушу оленя.
Тело оленя билось в конвульсиях, изгибалось, менялось. Золотая шкура вздулась, и сквозь нее изнутри прорвались серебряные перья. Крылья вырвались из боков фонтанами золотой крови. И он рос. И рос.
Ноги вытянулись, искривились, копыта раскололись, превращаясь в когти, оставляющие глубокие борозды в земле. Шея удлинилась, утолщилась, металлическая чешуя вытеснила мех, пока орлиная голова сливалась с черепом оленя. У получившейся головы был клюв хищной птицы, но плоские хищные зубы. Глаза зверя горели янтарным пламенем.
Чудовище поднялось, пробуя крылья размахом в двадцать футов.
— Нам нужно бежать, — прошептала я.
Из-за линии деревьев вышел тот самый участник — тот, кого мы пощадили. Из висков у него изгибались металлические рога, темные волосы слиплись от крови. Он не убежал. Остался смотреть. Может, хотел помочь. А может, просто был слишком ошеломлен, чтобы двигаться.
Теперь он дрожащими руками поднял лук.
Стрела полетела точно в цель, это был идеальный выстрел, который уложил бы любого смертного зверя. Она попала прямо в глаз чудовищу, глубоко войдя в янтарное пламя.
И растворилась.
Лицо участника обмякло, когда тварь полностью обратила на него внимание. Но он не побежал. Вместо этого вокруг его рук начал собираться иней. Лед вырвался из ладоней зубчатыми шипами, каждый с ревом устремился к монстру.
Существо пошатнулось, холод глубоко в него вгрызался. Иней расползся по его крыльям, утяжеляя их. В сочленениях лап образовались кристаллы льда.
Парень усилил натиск, дыхание его вырывалось отчаянными облачками пара. Под его ногами фрактальными узорами расползался лед. В воздухе над ним материализовались огромные замерзшие копья и рванули вперед.
Чудовище снова завизжало.
— Он правда может… — начал Тэтчер.
Участник замер на середине новой атаки.
Его глаза расширились. Руки вцепились в горло.
Кожа треснула, слезая, как старая краска, и под ней показалась тьма.
Дерево.
Ветви вырвались из его рта с такой силой, что зубы разлетелись, как рассыпанные жемчужины. Другие прорвались из ушей, из носа, из уголков глаз. Они росли, тянулись к небу, будто отчаянно искали свет.
Крик оборвался, древесина заполнила горло изнутри.
Через несколько секунд там, где стоял человек, осталось лишь дерево. Молодое. Крепкое. Питаемое кровью своего рождения.
— Давина, — выдохнула Маркс, и в ее голосе прозвучало то, чего я никогда от нее не ожидала, — страх. — Мы больше не охотники. Мы…
Чудовище повернуло к нам пылающие глаза.
— …добыча, — закончила я, вскакивая на ноги.
— Бегите, — сказал Тэтчер.