— Прости, Тэтчер, — голос сорвался.
— Ты тоже.
Мы прижались друг к другу, пока к нам приближалась смерть.
Зверь ткнулся носом мне в волосы, задел рог, скользнул мордой ниже, обдавая рубашку горячим дыханием и слизью. Голова безвольно запрокинулась, я уже не могла держать ее прямо.
Потом он дошел до моего бедра.
Из его горла вырвался рык, или это шумела кровь у меня в ушах? Все звучало, как прибой.
Пылающие глаза твари расширились. Она отступила, раздувая ноздри. Из ее глотки вырвался растерянный скулеж.
Подползла еще одна тварь из извивающихся сплетений лоз и шипов. Но и она замерла, попятилась, будто обожглась. Их очертания расплывались в пятна цвета и тени.
Одна за другой твари начали отходить.
— Что… — голос Тэтчера звенел паникой. Его лицо плыло надо мной, когда я успела упасть?
— Тэйс! Твоя нога… боги, крови так много…
Но слова растворились в треске и пустоте, когда тьма окончательно сомкнулась.
Кровопотеря
Сознание возвращалось ко мне обрывками. Я чувствовала шепот шелка по голой коже, резкий привкус цитруса и темного дерева в воздухе, ломящую до костей боль, говорившую о том, что я слишком близко станцевала со смертью.
Казалось, по голове прошлись боевым молотом и решили, что пара лишних ударов точно не повредит. Когда я рискнула приоткрыть глаза, мир качнулся и закружился, как корабль в шторм.
Постепенно очертания обрели четкость, я была в своих покоях в Костяном Шпиле, видела их мрачную элегантность и неизменный вид на черное море из высоких окон. Но что-то изменилось.
— Не двигайся, — голос Зула прорезал тишину откуда-то с другого конца комнаты. — Ты потеряла много крови.
Сквозь туман я его разглядела, он развалился в кресле, которое, должно быть, притащил из собственных покоев. Небрежно закинул ногу на ногу, держа в длинных пальцах книгу, а огонь камина превращал его бронзовую кожу в теплое золото. Косы были распущены, каждая бусина и кольцо поблескивали в свете.
— Почему ты в моей комнате? — прохрипела я.
— Кто-то должен был проследить, чтобы ты не умерла во сне, — он перевернул страницу, не поднимая глаз. — Ты была без сознания два дня.
Память обрушилась волнами. Испытание. Твари. Маяк. Моя рука взметнулась ко лбу, под пальцами оказались плотные бинты там, где металлические рога прорвались из черепа. Лодыжка пульсировала, как второе сердце, перетянутая так туго, что, казалось, вот-вот отнимется.
— Тэтчер, — выдавила я, пытаясь приподняться.
— Жив. В Беллариуме. Приходит в себя от своей коллекции дырок, — он все так же не смотрел на меня. — Он дотащил тебя до маяка. Очень героично.
Облегчение накрыло так резко, что я едва не разрыдалась.
— Сколько выжило?
— Двадцать пять, — его голос не выражал ничего. — Было тридцать семь. Знатная бойня.
Двадцать пять. Боги. Двенадцать человек погибли в том лесу. И одного из них убила я.
Я часто задавалась вопросом, как отреагирую, когда впервые отниму чью-то жизнь — что меня к этому подтолкнет и утону ли я в вине или сумею найти оправдание. Правда оказалась куда сложнее, чем я представляла.
Он был человеком. У него была жизнь до этого кошмара. Испытание заперло его так же, как и меня. Доброволец или нет, никто из нас по-настоящему не выбирал этот ужас. В другом мире мы могли бы стать союзниками. Могли бы помогать друг другу выжить.
Но в этом мире он сделал выбор. Вместо того чтобы просто состязаться, он решил убить Маркс, хотя Испытание этого не требовало. Он мог сосредоточиться на охоте, мог сделать десятки вещей, не включавших убийство того, кто никогда ему не угрожал. Но он посмотрел на нее и решил, что она препятствие, которое нужно устранить.
И тогда свой выбор сделала я. Нож сорвался с моей руки раньше, чем я поняла, ведомый инстинктом, отчаянием и абсолютной уверенностью, что я не могу смотреть, как она умирает. Не тогда, когда у меня есть сила это остановить.
Я не жалела, что спасла ее. Но это означало и то, что я не жалела о его смерти. И мне придется научиться с этим жить.
— Маркс? — горло жгло так, будто я глотала стекло.
— Выжила. И мальчишка тоже, — он захлопнул книгу с тихим шлепком. — Твой маленький союз сослужил тебе добрую службу.
Я попыталась спустить ноги с кровати, но Зул в одно мгновение оказался рядом, его руки твердо легли мне на плечи, прижимая обратно к подушкам.
— Я сказал — не двигайся, — в его голосе не было места возражению. — У тебя довольно паршивая рана на ноге. Начнешь дергаться, заработаешь пожизненные последствия.