Бегло объясняешь, что мальчик цел, что у него нормальный болевой порог и что если б он ушиб голову о бордюр, слышно было бы маме в Париже. Ловишь 25 осуждающих взглядов. Кто доверил ребенка извергу. Ободренный поддержкой ребенок катается еще пять минут. Сука.
Надо взять по дороге два хлеба, два сока, сыру, картохи, яйца, огурцы, без киндер-сюрприза обойдешься, но так холодно, что лучше хоть на минуту зайти домой. Два раза сказать, чтоб повесил теплые штаны на батарею, а не тискал кота. Два раза сказать, чтоб переоделся в домашнее, а не лапал кота. Два раза сказать, что переодеться не значит кинуть форменные штаны на подушку, а жилетку с гербом школы на ручку двери. Оказывается, несмотря на продленку, еще уроки делать: «Надо было принести две тетради, а мы принесли одну». Это не мы принесли, а ты принес, я ничего не ношу.
Новость. Всю жизнь в школу собирали мамы-няни-бабушки и вдруг оказывается, что забытую тетрадку забыл ты сам.
Хрен тебе, а не киндер-сюрприз.
Скупка съестного. Магазины в центре делятся на две категории: для миллионеров и для алкашей. Все алкаши в центре цветные, с ближних строек. Полчаса проводишь, как в самаркандском Гарлеме, но с видом на министерство финансов. В порыве сентиментальности берешь киндер-сюрприз. Алкаши в ауте.
Дома подозрительная тишина. Ребенок делает уроки. Взъерошенный кот в слезах выглядывает из-под батареи. В сральне мокро.
Надо смотреть с ребенком про Анну, королеву пиратов, сам купил, сам обещал. Это все же лучше, чем цыпленок Цыпа.
Вычистить коту сральню, насыпать корму, увидеть слезу благодарности в котовьих глазах.
Полчаса свободного времени.
Полчаса на Тургенева, чтоб воскресить хороший русский и садиться за Бондарчука с его «массаракшем».
«Кушать», говорит ребенок. Делаешь жрать себе, ребенку, коту. Сытый ребенок берется за полусытого кота. Жамканье за живот, раскачиванье вниз головой, таскание за хвост и долгое упорное гладенье, как Лев Толстой детей. Вспомнив слишком частые осуждающие взгляды, включаешь доброго следователя, т. е. не перечишь злому. Все познается в контрасте.
Говоришь, чтоб собрал рюкзак - то, что раньше было портфелем.
Говоришь, чтоб собрал рюкзак.
Говоришь, чтоб собрал рюкзак.
«Читать», говорит ребенок. Ему девять с половиной лет, но читать он, как и все его ровесники, развращенные DVD, не умеет. Читаешь на ночь «Незнайку на Луне». Вопреки легендам постмодернистов - на редкость нудная книжка.
Попытки втянуться в Бондарчука безуспешны. Отбой; если проспать шесть часов, можно после школы не ложиться назад и добить текст.
Когда койка постелена, форточка у ребенка закрыта, кипяченая вода налита, веки смежены, оказывается, что кот не ел не от сытости, а оттого, что три часа подряд подвергался вестибулярным пыткам. За час под кроватью он как раз стабилизировался и теперь жрет так, что от хруста просыпаются соседи. Потом шумно, тяжело дыша, хлебает кипяченую воду. Потом шныряет в сральню и долго дисциплинированно закапывает содеянное.
Засыпаешь под утро. Хрен вам, а не заметка. Пять минут спустя будит писк sms-ки из Парижа: «Ну как вы там без меня? Все живы?»
Единственная. Из тех, кто тебе дорог - кажется, все.
* ПАЛОМНИЧЕСТВО *
Александр Можаев
Береза на крыше
Петербург как Москва
I.
Никогда прежде город на Неве не вызывал у меня особых чувств, может, оттого, что впервые я побывал в нем очень морозной зимой, лет 13 от роду. Осталось ощущение какой-то зябкости, созвучное строгости зданий и прямости улиц. Вскоре город Ленина превратился для меня в город, извините, Виктора Цоя, вроде забрезжила какая-то симпатия, но ненадолго. В 1990-м я оказался там в дни молодежного траура, снова было неуютно. В начале 90-х были студенческие алкотуры в бар «Жигули» (пиво было изрядно дешевле, чем в Москве, ради этого не жалко было тратиться на билеты), но они плохо запомнились. В 95-м приезжал летом, прекрасно гулял по крышам, но одновременно получил тяжелую сексуальную травму… Короче, отношения с городом складывались неоднозначно.