Но с каждой следующей партией его состояние ухудшалось. Землистый оттенок кожи, мелкая дрожь в руках, которую он пытался скрыть. Мы со Степаном обменивались тревожными взглядами. Он работал на износ, превышая все мыслимые лимиты.
В последний день, когда нужно было переместить последнюю партию, случилось то, чего я боялась. Дарий вышел из телепортационного прыжка и рухнул на колени. Его тело сотрясали судороги, а из носа и ушей тонкими струйками потекла алая кровь.
— Хватит! Немедленно остановись! — закричала я, бросаясь к нему.
Родион и Степан подхватили его, не давая удариться головой о каменный пол. Лицо младшего брата было искажено ужасом. Мы перенесли Дария в нашу полевую палатку. Он был без сознания, его дыхание — поверхностным и прерывистым. Я приложила ладони к его вискам, и сдержала стон. Его энергетическое поле было не просто истощено — оно было разорвано, словно мышцы, порванные от непосильной тяжести. Никакие лекарства не могли помочь — только время и покой.
Он пролежал без движения почти трое суток. Эти дни тянулись мучительно долго. Я дежурила у его постели, чувствуя леденящую душу беспомощность. Мы, такие сильные, «улучшенные», столкнулись с жестким пределом, установленным самой природой. Гений матери мог перестроить нашу плоть, но не мог отменить фундаментальные законы вселенной: за великую силу приходится платить великую цену.
Очнулся он на четвертый день. Первым делом с трудом попросил воды. Его глаза были запавшими, голос — хриплым шепотом.
— Все... доставил? — было его первым вопросом.
Родион, сидевший рядом, сжал его руку и кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Больше... не повторяй этого, — прошептала я, вытирая с его лица выступивший холодный пот. — Никогда. Мы найдем другой способ.
Дарий слабо улыбнулся:
— Пока... только стационарные порталы. Договорились?
С того дня мы поклялись — его дар нельзя использовать как грубую силу. Он был нашим стратегом, нашим разведчиком, но не вьючной лошадью. Этот урок стоил нам нескольких седых волос, но сделал нас мудрее.
Мутировавших, которых нельзя было транспортировать. В течение пяти месяцев мы смогли переложить их тела в наши капсулы прямо в их бункере. Родион возился с этим днями, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Рисковать было нельзя. Рядом установили стационарный телепорт и сервер, подключив все капсулы к нашему центральному компьютеру для круглосуточного мониторинга. Мы запустили программу введения сыворотки, разработанной на основе обрывочных данных мамы, — она должна была стабилизировать мутации, хоть немного «очеловечить» их облик. Полностью вернуть форму, увы, было пока невозможно.
Но благодаря нашим многочисленным знаниям и умениям, мы со всем справились. Это была не красивая фраза для отчета, а констатация факта, выстраданного ценой братского здоровья и месяцев нечеловеческого напряжения.
Следующей задачей стала работа с теми, кого мы смогли перевезти — условно сохранными из первого бункера. Мы не знали, что они представляли собой как личности, поэтому действовали с предельной осторожностью. Вместо глубокой перестройки, как у нас, мы провели лишь минимально необходимую коррекцию — укрепили костную ткань, адаптировали мышечный каркас, настроили дыхательную и сердечно-сосудистую системы на новые параметры гравитации и атмосферы. Чтобы изменения прошли максимально мягко и безболезненно, пришлось оставить их в криокапсулах еще на год.
Именно этот год подарил нам передышку и.. неожиданную личную жизнь. Пока «новенькие» дозревали, мы со Степаном объездили все оставшиеся четыре города. Моя работа была похожа на то, что я делала в Четвертом городе, но в большем масштабе: я не просто раздавала рекомендации, а проводила индивидуальные консультации, помогая людям не просто принять, а понять свои новые способности, найти им применение в формирующемся обществе. Степан был моим неизменным помощником и щитом. Его спокойная, негромкая поддержка и умение ограждать меня от излишнего внимания стали для меня опорой.
А еще мы вплотную занялись проблемой мутировавших. Поскольку их тела претерпели слишком радикальные изменения, часто делающие невозможной жизнь на суше, Степан, как зооадаптолог, стал моим главным консультантом. Вместе мы разрабатывали генетические коктейли, которые не пытались бороться с мутацией, а направляли ее в нужное русло, стабилизировали, превращали из болезни в адаптацию. Мы создавали биосреду для тех, кому суждено было жить в воде, укрепляли хитиновые панцири, налаживали нейронные связи в видоизмененных мозгах. Эта работа, трагичная и сложная, невероятно нас сблизила. Мы были не просто коллегами или парой, мы стали командой, союзом, в котором один без другого был уже немыслим.