— На планете изменилась гравитация, состав атмосферы. Их тела… не готовы. Мы укрепляем костную структуру, адаптируем мышечный каркас, вносим коррективы в системы жизнеобеспечения.
— Понимаю, — он медленно кивнул, сложив пальцы домиком. — Вы проводите направленную генную модификацию. Превентивная вакцина, над которой я работал три года, решала схожие задачи. Она позволяла организму самостоятельно эволюционировать во сне, подстраиваясь под прогнозируемые параметры среды. Очевидно, ее эффективность оказалась ниже расчетной.
В его голосе не было ни капли сожаления о погибших. Лишь сухая констатация факта и досада инженера, чей проект не достиг идеала.
— Почему всего три года? — спросила я, сохраняя нейтральный тон. — Комета была видна минимум за пять лет до катастрофы.
Его лицо на мгновение исказила гримаса неподдельного, глубокого презрения.
— Почему три? Потому что два года были безнадежно просраны. Ученые, ответственные за мониторинг, были… заменены на тех, кто пробился по блату. Тревогу забили, лишь когда система начала рушиться у них на глазах. Мы работали в режиме аврала, создавая то, что вы видите, из обрезков и отчаянных надежд. — Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд, скользнув по стенам, впитывал каждую деталь нашей технологии, оценивая и взвешивая. — Капсулы были рассчитаны на пятьсот лет. Кстати, а сколько на самом деле прошло?
Вопрос прозвучал с изысканной, почти театральной небрежностью. Слишком небрежно, чтобы быть случайным.
— Тысяча лет, — ответила я, глядя ему прямо в глаза, стараясь уловить любую реакцию.
Он не дрогнул. Лишь бровь чуть приподнялась в слабом, почти деланном удивлении.
— Тысяча… — Он протянул слово, и в его взгляде заплясали новые огоньки — уже не просто интереса, а жадного, хищного расчета. — И вся ваша система… работала безупречно. Потрясающе. Позвольте тогда задать главный вопрос.
Он сделал паузу, и воздух в стерильной комнате стал густым и тяжелым как сироп.
— Что вы планируете делать с теми, кого не удастся… вернуть в человеческий облик?
Вопрос повис в воздухе, холодный и отточенный как скальпель. Он рассекал нашу реальность на «полезные активы» и «бракованный материал». Для нас это были люди, нуждающиеся в помощи. Для него — статистическая погрешность, неэффективные единицы.
— Мы будем искать способ им помочь, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Внутри все сжалось в комок. — Каждая жизнь имеет ценность.
Иван снова улыбнулся. На этот раз улыбка была широкой, открытой и оттого — самой опасной из всех.
— Благородно, — произнес он, и в его бархатном тоне я уловила легчайшую, почти неуловимую нотку насмешки. — Безусловно, благородно. В таком случае, я к вашим услугам. Мой скромный опыт, полагаю, может быть полезен в этом… гуманитарном начинании.
Я смотрела на него и понимала. Мы вытащили из прошлого не просто ученого. Мы разбудили хищника, который уже оценил новую экосистему и искал в ней свою нишу.
— Кстати, о ценности, — продолжил Иван, его взгляд скользнул по моему браслету, задержавшись на изумрудном свечении, обозначавшем мой союз со Степаном. — А кто, собственно, является верховным арбитром в вашем… возрожденном обществе? Кто определяет, кому и сколько ресурсов выделять на эту помощь? Кто расставляет приоритеты? Полагаю, не демократическое голосование.
Вопрос был отточенным клинком, вонзающимся в самое основание нашей системы. Мама была права. Самая страшная сила — не кометы, а инстинкт выживания отдельного человека, идущий вразрез с благом всех остальных. И этот инстинкт сидел напротив меня, вежливо улыбаясь.
Я сделала вид, что не заметила скрытого вызова, и ответила с легкой, деловой улыбкой.
— В нашем обществе нет единоличного арбитра, Иван. Ресурсами управляет центральная система — тот самый компьютер, что тысячу лет поддерживал здесь жизнь. Она просчитывает оптимальные цепочки снабжения, исходя из объективных данных. Нам, людям, остается лишь исполнять ее рекомендации. — Я коснулась браслета, вызывая голограмму с данными по мутировавшим. — Кстати, говоря о помощи… ваши познания в генной инженерии были бы как раз кстати для калибровки био-принтеров под новых пациентов. Не хотите взглянуть? Спецификации довольно сложные.
Это был мой ход конем. Я переводила разговор из опасной сферы власти в безопасное русло конкретной технической задачи, одновременно проверяя его компетенцию.