Иван наклонился к голограмме, и его выражение лица изменилось. На смену вежливой маске пришла острая, хищная концентрация. Его пальцы стали быстро листать невидимые страницы данных, он впитывал информацию с пугающей скоростью.
— Любопытно, — пробормотал он. — Вы используете ретровирусные векторы для доставки корректирующих последовательностей… Но стабилизатор на основе фосфолипидов XR-7… Он нестабилен при нынешнем уровне радиации. Вам нужен аналог, но с включением селена. Я работал над подобной формулой.
Он не спрашивал, он констатировал. И был абсолютно прав. Проблема со стабилизатором была одним из наших главных камней преткновения.
— У вас есть данные по этой формуле? — не удержалась я, и тут же пожалела, что выдала свой интерес.
Иван медленно откинулся назад, и в его глазах вновь появилось то же оценивающее выражение, что и в начале разговора.
— Возможно, — ответил он уклончиво. — Память после тысячелетнего сна — штука ненадежная. Но я уверен, что в процессе совместной работы все необходимое… вспомнится.
В его словах не было угрозы. Было предложение. Четкое и недвусмысленное. Его знания в обмен на… что? Пока не ясно. Но он давал понять, что его сотрудничество — не бескорыстный дар.
Во время нашего дальнейшего разговора, от Ивана мы узнали ключевую деталь. В первом обнаруженном бункере находилась не просто группа ученых. Там была верхушка бывшей власти нескольких стран, их личная охрана, отобранные специалисты и обслуга. Это был самый защищенный и привилегированный ковчег. Вероятность найти выживших в остальных бункерах, по его словам, была стремительно близка к нулю. Его тон, когда он говорил о «других», был таким же, как при упоминании неэффективной вакцины — слегка презрительным.
После разговора я отправила Ивана «отдохнуть», сославшись на необходимость адаптации. Он ушел с той же вежливой улыбкой, но я заметила, как его взгляд на прощание скользнул по голографической карте наших городов, будто запоминая планировку.
Когда дверь закрылась, я осталась одна в тишине кабинета, и по спине пробежал холодок. Эмпатия — не точная наука, но она редко обманывала. От этого человека исходила аура холодной, сфокусированной амбициозности. Он смотрел на наш мир не как на спасение, а как на новую шахматную доску, где он уже искал свои фигуры и вычислял ходы. Мама предупреждала в своих записях: «Инстинкт выживания отдельного человека — самая страшная сила». Иван был живым воплощением этого инстинкта. Мы вытащили из прошлого не просто учёного. Мы разбудили хищника, и теперь предстояло решить — как с ним сосуществовать, чтобы самому не стать добычей.
Глава 7. Пробуждение найденышей.
Прошел год с момента пробуждения Ивана. Год напряженной, выматывающей работы. Мы с братьями, Степаном и теперь уже Иваном трудились не покладая рук, спасая тех, кого еще можно было спасти. День за днем, неделя за неделей, слившиеся в одно бесконечное «сейчас», наполненное голограммами схем, биометрическими данными и горьким привкусом кофе.
И вот настал день, когда мы должны были вывести из капсул первую крупную партию «новеньких» — тех, чьи тела были лишь незначительно изменены и успешно прошли адаптацию. Мутировавших, самых тяжелых, мы стабилизировали, но для закрепления результата им требовалось еще около полугода в анабиозе. К сожалению, многим из них пришлось целенаправленно усиливать мутации, адаптируя для жизни в водной среде — их скелетные структуры были нежизнеспособны на суше.
Зал пробуждения, специально оборудованный в одном из отсеков нашей пещеры, был залит мягким, рассеянным светом. Ряды капсул напоминали гигантские бутоны, готовые раскрыться. Воздух гудел от работы систем жизнеобеспечения и был стерильно чистым, пахнущим озоном.
— Показатели в норме, — голос Родиона, доносившийся из командного центра, был ровным, но я чувствовала его напряжение через нашу телепатическую связь. — Запускаю последовательный протокол пробуждения.
С шипением гидравлики крышки капсул начали отъезжать. Первый вздох. Первый стон. Первый детский плач, от которого сжалось сердце. Технически все прошло безупречно. Но за этим последовала не радость, а тихий, методичный ужас.
Люди пытались подняться и тут же оседали обратно, их мышцы и кости, хоть и усиленные, не были готовы к непривычной гравитации. Кто-то схватывался за голову от приступа тошноты — вестибулярный аппарат бунтовал. Чей-то первый глубокий вдох обернулся надрывным, лающим кашлем — их легкие, тысячу лет дышавшие иной смесью, протестовали против нового воздуха. Зал наполнился не возгласами облегчения, а сдавленными стонами, испуганным плачем и растерянными вопросами, тонущими в гулком эхе пещеры.