Он замолчал, вглядываясь в бегущие строки кода и биометрические графики. Я ринулась к нему, жадно вглядываясь в экран.
Данные с капсулы меня немного обрадовали. Мать жива. Сердцебиение, мозговая активность, все основные функции — в норме. Но дальше шли сложные системные отчеты, и Родион медленно, подбирая слова, начал объяснять:
— Взрыв… он вызвал не просто механические повреждения. Была микросекундная потеря питания, сбой в работе наноконтроллеров, которые проводили коррекцию ее организма. Взрыв вызвал какие-то изменения в ее хранении. Процесс регенерации и адаптации был прерван на критической стадии. Теперь система не может его возобновить, не может и безопасно его завершить. Она в своего рода… системном подвесе.
Он показал на сложный график, где одна из кривых замерла в неестественном пике.
— Чем они обернутся, не знал никто. Организм стабилен, но он заторможен в состоянии незавершенной трансформации. Пока мы не поймем, на какой именно стадии произошел сбой и как это скажется на ее нейронных связях, структуре тканей… Повреждения капсулы нанесли вред в перестройке организма и что будет дальше не известно.
Когда все было восстановлено, мы поставили защиту на всю пещеру. Это была не просто новая дверь или энергетический барьер. Родион активировал протокол «Крепость», разработанный мамой на случай непредвиденных угроз. Скрытые устройства в скалах испустили низкочастотный гул, и стены зала покрылись мерцающей паутиной силовых полей. Теперь любое несанкционированное проникновение вызывало бы мгновенный паралич и блокировку всех нейронных функций. Теперь туда могли зайти только мы, носители нашей крови или те, кому был дан пропуск лично нами.
Я стояла перед этим новым, неприступным рубежом, и меня била мелкая дрожь. Это была не дрожь страха, а леденящая ярость. Кто-то посмел нарушить ее покой. Кто-то прикоснулся к ее святилищу с грязными руками и пороховой сажей.
Родион, бледный и молчаливый, закончил сличать последние данные. Он повернулся к нам, и в его глазах читалась неподдельная боль.
— Компьютер выдал окончательный прогноз, — его голос был хриплым. — Маму нельзя выводить из криосна еще лет сто. Система должна стабилизировать последствия сбоя, и этот процесс нельзя ускорить. А потом надо будет изучать ее состояние и на основании его пытаться разбудить.
Сто лет. Целое столетие ожидания и неизвестности. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.
— Мы восстановили, что произошло, — Дарий подошел к нам, его лицо было искажено холодной ненавистью. Он вызвал голограмму реконструкции событий. — Нападение было спланированным. На пещеру было произведено нападение мутировавших. Они проникли через вентиляционные шахты, которые мы считали безопасными.
На записи с уцелевших камер мы увидели их — десяток существ, чьи тела были уродливым гибридом человека и зверя. Они двигались с пугающей целеустремленностью.
— Они взяли часть продуктов, то, что смогли унести, — продолжал Дарий, — и намеренно, методично разложили взрывчатку по пещере с капсулами. Больше всего ее было рядом с компьютером.
Кадры показали, как один из мутантов, чьи пальцы больше напоминали щупальца, закладывал компактные заряды именно у основания кристаллического дерева и у капсулы нашей матери. Это не был акт слепого вандализма. Это был точечный, осмысленный удар по самому сердцу нашего мира.
— Из этого следовало что кто-то из новеньких, которых мы спасли, решил нас так «отблагодарить», — прошипела я, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — У них не было ни знаний, ни ресурсов для создания таких зарядов и для вывода мутировавших из анабиоза. Но зачем? Какой в этом был смысл? И явно что в этом участвовали и ученые.
Логика вела к одному, самому очевидному и самому страшному выводу. Предательство было внутри. Тот, кого мы спасли, кому дали кров и знания, вонзил нам нож в спину. Иван? Та девушка с площади? Или кто-то, о ком мы еще не знали?
Я послала срочный вызов по браслету всем главам городов, всем, кто был в нашей команде. Через час, в главном зале управления, собрались и голограммы тех, кто не мог прибыть физически. Лица на экранах были напряженными и суровыми.
Я описала ситуацию, не скрывая ни деталей разрушений, ни состояния матери. В зале повисла гробовая тишина, а потом его наполнил гул возмущения и гнева.
— С этого момента, — мой голос прозвучал металлически-четко, перекрывая шум, — всех новеньким будем подвергать проверке на лояльность. Мы выжили не для того, чтобы пройдя все перипетии погибнуть от рук тех, кого спасли.