Последние воспоминания обрушились на меня, самые горькие и ясные.
...Мастерская. Пахнет озоном и расплавленным металлом. Мама, исхудавшая, с темными кругами под глазами, но с прежним неугасимым огнем внутри, дни и ночи колдует над одной-единственной капсулой. Своей. Я вижу, как дрожат ее руки, когда она калибрует сенсоры. Слышу сдавленный кашель, который она пытается заглушить.
— Мам, ты должна отдохнуть! — умоляю я, поднося ей чашку с чаем, который она уже третий раз забывает выпить.
— Успею, Любавушка, успею. Мне нужно только доработать стабилизатор... — ее голос хриплый, но упрямый. — Я не могу оставить вас одних. Не могу.
Но ничего не выходило. Капсула, послушная для молодого организма, для нее становилась орудием пытки. Тестовые запуски заканчивались сбоями, кристаллизацией жидкостей, мучительными мышечными спазмами. Ей было пятьдесят пять. На двадцать лет больше того рубежа, за которым организм не выдерживал перестройки и либо умирал, либо мутировал в нечто чудовищное. Ее гений мог обмануть законы биологии для миллионов, но оказался бессилен перед ее собственным истощенным телом.
Она отдала проекту всё. Каждую каплю здоровья, каждую секунду времени.
В тот день, когда мы, дети, легли в свои капсулы, она подошла к каждому из нас. Ее рука на моей щеке была холодной и легкой, как осенний лист.
— Прости, что не могу последовать за тобой, моя девочка, — прошептала она, и в ее глазах стояла не печаль, а бесконечная, тихая любовь. — Но вы... вы будете жить. Это главное.
Крышка капсулы плавно закрылась, отделяя меня от нее. Последнее, что я видела перед погружением в тысячелетний сон — ее улыбку. Усталую, измученную, но самую ласковую на свете.
Я лежала в капсуле, смотря в черноту сводов, и по моим щекам текли соленые слезы. Я помнила всё. Весь этот титанический труд, всю эту надежду, запечатанную в сталь и лед, и ее последний дар — ее собственную жизнь, отданную за наше будущее.
Теперь я понимала. Это знание не было просто тяжестью ответственности. Оно было долгом. Живым, дышащим долгом перед той, что осталась там, в прошлом, чтобы мы могли быть здесь.
Я была первая. Я — одна. А вокруг — лишь безмолвные ряды спящих и мигающий красный глаз компьютера, словно спрашивающий: «Вот оно, всё, что она спасла ценой себя. И что ты теперь будешь делать?»
Стиснув зубы, я медленно, преодолевая слабость и головокружение, снова поднялась и повернулась к краю капсулы. Пора было искать ответ.
Глава 2. Выяснение обстоятельств
Тишина. Она была не просто отсутствием звука, а плотной, почти осязаемой субстанцией, впитывающей каждый шорох. Даже эхо моего собственного сердца, недавно оглушительное, теперь тонуло в этом бархатном безмолвии. Знание, обрушившееся на меня, было тяжелее свинца, залитого в череп. Я не просто Любовь. Я — стартовая команда. Первая скрипка в оркестре, который еще не проснулся. И дирижер этого оркестра, мама, осталась там, в прошлом, заплатив за наш будущее своим настоящим.
Это знание жгло изнутри, не давая погрузиться в пучину отчаяния. Страх был роскошью, на которую у меня не было времени.
Я медленно, преодолевая слабость в непослушных мышцах, соскользнула с холодного края капсулы. Пыль, веками копившаяся на полу, поднялась мягким облаком, заставившим запершить в горле. «Дурында, надо было думать!» — мелькнула укоряющая мысль. Вдохнуть эту древнюю труху — верный путь к неизвестной инфекции.
Мне нужно было добраться до того самого рубинового маячка, что мигал в глубине зала. Он был единственным признаком работы, жизни в этом царстве смерти.
Дорога к компьютеру показалась вечностью. Я шла, как по дну морскому, мимо рядов молчаливых саркофагов. Мои босые ноги оставляли четкие отпечатки на пыльном ковре, и этот след был первым нарушением вечного покоя этого места.
Компьютер, вернее, его центральный узел, оказался массивным кристаллическим деревом, прорастающим из камня. Рядом, покрытые тем же серым саваном, стояли кресло и странный металлический обруч. И тут же, безо всяких усилий, в сознании всплыла готовая инструкция: проведи рукой и пожелай. Мама не просто оставила знания. Она встроила в нас интуитивный интерфейс.