Он открыл доступ к своему планшету. На экране был смонтированный ролик. Чистые, сухие кадры: наши города, дети, смеющиеся под куполом, мирно пасущиеся стада адаптированных животных. Голос за кадром, синтезированный компьютером, безжизненно констатировал: «Вот мир, который мы строим. Мир жизни.»
Я посмотрела на это и покачала головой. - Родя, это пропаганда. Холодная и бездушная, как и все, что они видят у Ивана. Ты пытаешься говорить с их разумом. А нужно — с их болью.
Я взяла планшет и быстрыми движениями стала редактировать проект. - Убери эти идеальные картинки. Покажи им их самих. До мутации. Используй архивные данные из их бункера. Вот, — я вывела на экран фотографию молодого парня, одного из «танков» из отряда Ивана. — Его звали Артем. Он был инженером. У него была семья.
- Но это жестоко, — прошептал Родион. — Напомнить им, кем они были...
- Именно, — мои пальцы летали по интерфейсу. — Жестокость Ивана в том, что он заставил их это забыть. Наша задача — вернуть им память. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать: у них был другой путь. И он все еще есть.
Я заменила безжизненный синтезированный голос. Я записала свой. Не громкий, не повелительный. Тихий, полный той самой боли и понимания, что клокотала во мне. «Мы знаем, что с вами сделали. Мы знаем, как вам страшно. Вы проснулись в телах, которые вам не принадлежат, и вам сказали, что старые жизни кончились. Вам сказали, что единственный выход — стать оружием. Но это ложь.»
На экране замелькали лица — те самые, что мы нашли в базах данных бункера. Улыбки, объятия, моменты простого человеческого счастья, навсегда утраченного. «Ваша боль — не слабость. Она напоминание о том, что вы — люди. Иван отнял у вас прошлое, чтобы лишить вас будущего. Но будущее еще можно вернуть. Не как солдатам в его армии. А как людям. У нас есть технологии, чтобы помочь. У нас есть место для тех, кто захочет остановиться. Первый шаг — просто перестать подчиняться.»
Я закончила и отдала планшет Родиону. Он смотрел на готовый ролик, и в его глазах было смятение. - Это... очень личное, Люба. И очень опасно. Если Иван это перехватит...
- Он перехватит, — согласилась я. — И именно поэтому это сработает. Его сила в контроле. А наше послание — это семя неподчинения. Оно не призовет к бунту. Оно просто напомнит им, что у них есть право чувствовать. А чувства... они разрушают любую, самую совершенную диктатуру изнутри.
В этот момент к нам подошел Дарий. Он слышал последнюю фразу. - Совет утвердил план силовой операции. Через 48 часов, — его лицо было мрачным. — Они не будут ждать, пока твои «семена» прорастут, сестренка.
Я посмотрела на Родиона. - Значит, у нас есть 48 часов, чтобы посеять сомнение в их рядах. Хоть каплю. Может, это спасет чью-то жизнь, когда начнется штурм.
Родион кивнул, и в его глазах загорелась решимость. Впервые за эти дни — не вина, а цель. - Я знаю, как незаметно внедрить это в их локальную сеть. Через того же «паука». Они получат это сегодня ночью.
Мы стояли втроем — я, отстраненная от власти, но не от ответственности; Родион, технарь, взявший на себя миссию психолога; и Дарий, воин, понимающий, что настоящая битва разворачивается не на поле боя, а в сердцах и умах.
Война началась. И наш первый выстрел был тихим шепотом в темноте, напоминанием о том, что они когда-то были людьми.
Глава 12. «Тихий» фронт.
День пятый после собрания в зале заседаний командного пункта.
Тишина. Она была гуще и тяжелее, чем та, что царила в заброшенном бункере. Та была пустотой, эта — ожиданием. Я стояла у панорамного окна нашего дома, вглядываясь в безмятежное небо Первого города. Защитный и едва видный купол мерцал мягким светом. Наступал рассвет, но внутри меня была сплошная ночь.
Они ушли сорок восемь часов назад. Отряд быстрого реагирования, лучшие бойцы, которых мы смогли собрать. И мои братья. Дарий — как главная ударная сила. Родион — как их глаза и уши, их связь с домашним базисом.
Степан молча подошел и поставил рядом со мной на подоконник кружку с чаем. Парок поднимался вверх, но не мог рассеять холод, сковывавший меня изнутри.
— Выпей, — его голос был тихим якорем в моем личном море тревоги. — Они справятся.
Я взяла кружку, просто чтобы согреть окоченевшие пальцы. Моя эмпатия, обычно такой острый и назойливый инструмент, теперь была похожа на радар, воющий в пустоте. Я пыталась «нащупать» их — Дария с его ярким, яростным психическим следом, Родиона с его сосредоточенным, техногенным свечением. Но расстояние было слишком велико, а может, они сознательно блокировались, чтобы не выдать свою позицию.