Мы выходили за пределы купола в защитных комбинезонах, чувствуя себя чужаками на собственной планете. Воздух был гуще, тягучей, с непривычным привкусом озона и сладковатым ароматом цветущих фиолетовых лиан. Гравитация, хоть и компенсированная нашими телами, постоянно напоминала о себе легкой, но не проходящей тяжестью. Но это все было только в мозгах. Нам требовалось время, чтобы привыкнуть к новому.
Мы, в своих улучшенных телах, с нашими новыми дарами и знаниями, были всего лишь очередным видом в этой новой, суровой и прекрасной экосистеме по имени Харлив. Мы выжили, чтобы найти свой путь не хозяев, а соседей по возрожденному, но чужому миру.
Глава 4. Влюбленность и неожиданные новости.
Завтрак был неспешным. Я сидела на террасе нашего дома, глядя, как первые лучи солнца, смягченные куполом, играют на перламутровых фасадах города. Шесть месяцев после пробуждения… Иногда мне все еще казалось, что я вот-вот открою глаза в капсуле, и это окажется сном. Но нет — легкий ветерок, несущий странный, сладковатый запах цветущих фиолетовых лиан, был реален. Как и приятная тяжесть в мышцах после вчерашней работы в биолаборатории.
Внезапно браслет на моей руке, обычно мерцавший ровным серебристым светом, вспыхнул тревожным алым. Голограмма, возникшая перед глазами, выбросила скупые, сухие строки: «ЧП. Город-4. Ребенок. Травма на незащищенной территории. Криокапсула неэффективна. Требуется вмешательство биокорректора. Координаты ...»
Легкая утренняя расслабленность испарилась, сменившись холодной, собранной концентрацией. Я уже мысленно перебирала возможный порядок действий, когда Дарий, почувствовав мой всплеск адреналина через телепатическую связь, вышел на террасу.
«Координаты знаешь?» — прозвучало у меня в голове его мысленное касание, быстрое и деловое.
Я кивнула. Через мгновение знакомое головокружение охватило меня, и пейзаж террасы сменился стерильной белизной медпункта Четвертого города.
Хаос. Именно это слово лучше всего описывало картину. В центре помещения, на операционном столе, лежал мальчик лет восьми. Его защитный комбинезон был разорван в клочья, обнажая глубокие, страшные рваные раны на боку и ноге. Кровь, густая и темная, сочилась, несмотря на давящие повязки. Рядом металась женщина — мать, ее лицо было искажено немым ужасом, а в глазах стояла пустота отчаяния. Ее тихие всхлипывания резали слух острее любого крика.
Возле стола, спиной ко мне, стоял молодой человек. Он что-то быстро наговаривал на браслет, и я уловила обрывки фраз: «…кровотечение не останавливается… повреждена бедренная артерия… требуется…» Но его руки, в отличие от голоса, были спокойны и точны. Он менял датчики, вводил сыворотку-коагулянт, и я сразу оценила его выдержку и профессионализм.
— Биокорректор из Первого города на месте, — громко и четко объявила я, подходя.
Он обернулся. Высокий блондин, выше меня на голову. Спортивное телосложение, прямой нос, и… голубые, очень ясные глаза, в которых читалась та же концентрация, что и у меня. В них не было паники, лишь сосредоточенная работа.
— Степан, — коротко представился он. — Зооадаптолог. Моих знаний не хватает. Травмы слишком тяжелые. Капсула не справляется с регенерацией, ткани сшиваются хаотично.
Я кивнула. «Надо же, Степан, а имя то родное, русское». Думала я подключая свой браслет к медицинским сенсорам. Мои пальцы легли на неповрежденные участки кожи ребенка. Мой дар сработал мгновенно, обрушив на меня шквал информации. Я не просто видела раны — я чувствовала каждый разорванный сосуд, каждый надрыв нерва, видела искаженную картину болевых сигналов, бьющих в мозг.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно даже для меня самой. — Сейчас будем исправлять. Ассистируйте. Гемостатик — двойная доза. Нейроблокатор на позвоночник на уровне L2.
Мы погрузились в работу. Это был танец на грани жизни и смерти, где каждое движение было выверено. Я отдавала тихие, четкие команды, направляя своим даром клетки к регенерации, сшивая ткани на микроуровне. Степан предугадывал мои потребности, подавая инструменты, корректируя показатели жизнеобеспечения. Он был идеальным партнером — его спокойствие было не каменным, а глубоким, озерным, и оно гасило мою внутреннюю дрожь. В такие моменты я особенно остро чувствовала бремя своего дара — поток чужой боли и страха пытался прорваться через мои барьеры, но я сжимала зубы и гнала его прочь.