Как верно заметил Маттей, для Александра наступило время тишины. Я привел его в Таине-Кеддар, чтобы он мог выздороветь и подумать, и его физическое здоровье действительно заметно улучшилось. По утрам он поднимался ни свет ни заря, чтобы ходить вверх-вниз по холмам и делать упражнения, возвращающие подвижность ноге. Около полудня он возвращался в хижину и готовил себе чашку назрила. Потом брал с собой кусок лепешки с медом или фрукты и уходил на зеленую полянку под оливами, где он снова начинал растягиваться, приседать и сгибаться. Наверное, во время всех этих занятий у него была прекрасная возможность думать, но он ни разу не поделился со мной плодами этих размышлений. Когда мы оставались вдвоем, чаще всего уже ночью, ложась спать, я пытался втянуть его в разговор, пересказывая накопившиеся за день новости. Он выслушивал их молча и не делал никаких попыток поддержать беседу. Он не был груб или невежлив, просто его разум находился где-то очень далеко, погруженный в переживания последних месяцев.
Заботы об Александре не отнимали у меня времени, поэтому я старался делать что-нибудь полезное для лагеря: помогал в строительстве, свежевал добытую охотниками дичь, делал что-то еще. В первые дни я почти не видел Блеза и совсем не видел Элинор. От Маттея я узнал, что сестра Блеза — один из его главных помощников и ее очень уважают все бунтари. Элинор с Адметом, горбатым сузейнийцем, проводили время за разработкой стратегических планов, выслушивали рассказы разведчиков и выбирали следующие мишени для нападения. В отличие от моего первого пребывания в отряде, в этот раз никто не звал меня разрабатывать планы вместе с ними, никто не просил обучать людей владению мечом и приемам боя. Я понимал их чувства. Разве мне можно верить, если я вожу дружбу с живым воплощением того, что все они ненавидели?
Через несколько дней я начал бегать. Александр вставал рано и так уставал за день, что засыпал, только прикоснувшись головой к подушке, сразу после ужина у костра Блеза. Я же спать боялся. Мои сны не прекращались, и, вместо того чтобы нервно вскакивать через каждые несколько минут, я бегал под звездами по всей долине Таине-Кеддар до полного изнеможения, а вернувшись, падал на солому и засыпал мертвым сном.
Однажды, когда мы с принцем зашли в конюшню взглянуть на наших лошадей, в долину прискакал человек. Мы пошли вместе с остальными узнать, что за новости он привез. По приказу Императора все деревни в радиусе десяти лиг вокруг Андассара были сожжены, так сказал человек. Поля засыпаны солью, животные зарезаны. Немногие уцелевшие жители убиты или проданы в рабство.
— А местный правитель? — спросил Александр, не обращая внимания на толпу, которая разом отхлынула от него, когда люди поняли, кто стоит рядом с ними в тумане. — Ты слышал что-нибудь о лорде Наддасине?
— Да. — Всадник не понял, кто его спрашивает. — Первый лорд был обвинен в укрывательстве отцеубийцы, поскольку до Императора дошли слухи, что принца видели рядом с Андассаром. Старика подвесили в Загаде и распороли ему живот как предателю. Остальные, его пять сыновей и три дочери, схвачены и отданы вештарцам.
— Отданы в рабство?
— Да. Представляете! Дерзийские дворяне в кандалах. Хотя, если они просто отданы в рабство, пусть даже и вештарцам, им еще повезло.
Александр сунул мне поводья своего коня и отошел. Его рука, когда он коснулся меня, была ледяной и дрожала.
Каждый вечер мы проходили с Александром под старыми кривыми оливами, направляясь к костру Блеза. На четвертый день нашей жизни в долине Элинор ужинала с нами. Она разливала похлебку из фасоли, моркови и лука и вежливо наклонила голову, когда я поблагодарил ее. Начав рассказывать Блезу и Горриду о том, как мы с принцем оказались в Андассаре, а потом рядом с караваном рабов, я заметил ее хмурый взгляд. Я приказал себе не беспокоиться о ней. Время покажет, что ни я, ни он не представляем угрозы для лагеря. А что до прошлого… Я знал, что никак не мог спасти Гордена, а то, что я сделал с намхирой, было результатом болезни. Мне незачем винить себя, находясь рядом с ней. Но конечно же я винил. Подобные чувства не поддаются контролю разума. Она воспитывала моего ребенка, а я так мечтал увидеть его. Еще мне хотелось, чтобы она считала меня достойным человеком.
Когда остальные привыкли к нам, разговоры стали более непринужденными. Собиравшиеся у костра люди говорили о политике, о родных деревнях, о своих маленьких победах: как прогнали жестокого управляющего, когда таинственным образом исчезло все зерно лорда, о том, как крестьяне заплатили оброк запасами своего господина. Все эти истории встречали в слушателях живейший отклик. Каждый в отряде сражался по разным причинам, кто-то из желания восстановить справедливость, кто-то, чтобы отомстить, кто-то, чтобы доказать свое превосходство. Если Блез был душой Айвора Лукаша, умевшей говорить вдохновенно даже о самых простых делах, то Элинор была его разумом, ее умело заданные вопросы заставляли думать даже глупца. Мне доставляло огромное наслаждение слышать, как она спорит с Горридом, доказывая, что лучше иметь сильного правителя чем позволять всем делать, что им угодно, или демонстрирует застенчивому Рошу всю тщетность его попыток постичь стихосложение.
Мне нравилось слушать разговоры, иногда мне и самому было что сказать, но я редко позволял себе вмешиваться. Элинор делала все, чтобы наша стычка не повторилась. Общаясь с принцем или со мной, она была вежлива, но холодна. Думаю, она делала это только из-за Блеза. Но мое постоянное присутствие, казалось, постепенно разрушало выстроенную между нами стену. И если меня не приглашали высказаться, я просто получал удовольствие, слушая других.