С неба сыпались камни. Колонны продолжали лопаться одна за другой, выбрасывая фонтаны кирпичей и мрамора Еще миг, и вся постройка рухнет. Моя работа была безупречна, идеальный пример разрушения. Единственным источником света было мое собственное свечение, услышать что-либо за грохотом камней было немыслимо. Но я продолжал искать, даже когда потолок рухнул. Я подхватил крылом часть потолка и положил на сломанную колонну. Перепонки моих крыльев трещали, но я не замечал боли. Падающие камни отскакивали от меня, словно от скалы, пока я бродил по развалинам, ища малейшие признаки жизни.
— Фаррол! Святой Вердон, пусть он останется жив.
Он лежал под пластом потолка, резной панелью с изображением таможенников, приносящих дары Императору. Я сдвинул в сторону камни и поднял его изломанное тело. Когда остатки стен рухнули, опрокидывая последние куски потолка, я взмыл вверх, к холодным звездам, крича от стыда. Я не помнил, как люди выражают горе. Глаза мадонея не способны к слезам.
ГЛАВА 50
Гроза бушевала над Тиррад-Нором, завывающий ветер обрывал листья с ветвей, дождь лился сплошной стеной. Появились первые признаки зимы, хотя за стеной из серого камня только-только началась осень.
Ледяные капли скатывались по моей голой спине, каждая выжигала на коже след. Я стоял на коленях под стеной и делал все, чтобы подавить крик. Никогда еще я не испытывал такой боли, даже в подземельях Кир-Вагонота. Попытайся еще раз. Просто еще раз произнеси слово… превратись… лети…
— Ты напрасно теряешь время. — Наверное, кого-то принесло бурей. Завывания ветра и боль во всем теле не позволили мне заметить его приход, но я был так поглощен своими переживаниями, что нисколько не удивился. Какой человек, одолеваемый демонами, удивится, увидев одного из них во плоти? — Тебе все еще мало? — Бесстрастный Каспариан принес с собой плащ и полотенце.
Не обратив внимания на его протянутую руку, я опять уставился на трещину в стене, за которой царили ночь и буря. Едва живой от усталости, я в который раз попытался собрать мелидду. Я собирался выйти наружу, покинуть это место, полное грязи, испорченности, предательства. И к моему отвращению, хотя я с трудом двигался от истощения, во мне продолжала биться сила. Сначала слово. Потом придет первый проблеск заклятия, ни с чем не сравнимое наслаждение, когда кровь, кости, плоть чувствуют его прикосновение, мощную пульсацию, которая все разрастается, позволяя развернуться крыльям… таким я должен был стать… И снова мои плечи разрывались, плоть горела огнем, каждая клеточка моего тела корчилась от боли. Через несколько мгновений я снова смотрел на стену и начинал все с начала.
— Это заклинания, охраняющие тюрьму, — спокойно пояснил он, обращаясь со мной, как с ребенком.
Я застонал, сжимаясь в комок, голова кружилась от бури, бушующей внутри и снаружи, я действительно вел себя как ребенок… или как глупец, впавший в отчаяние из-за чувства вины и волны страха. Я не мог даже молиться, ведь боги, наделившие меня даром, превосходящим все мыслимые человеческие возможности, наверняка видели, как я использовал его во зло. Я боялся, что они заглянут в мою душу и увидят, что я не могу плакать.
— Прекрати это, пока ты не превратился в кучку гравия на дорожке. В Тиррад-Норе невозможно начать заклятие.
В утверждении Каспариана не было смысла, даже мой замутненный болью и угрызениями совести разум осознал это. Разумеется, я могу использовать здесь силу. В первый же день я позвал для себя ветер… а потом… да, начинали заклятие Ниель с Каспарианом, но я использовал собственную мелидду, чтобы придать ему форму.
— Я здесь не заключенный, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Я пришел сюда добровольно. И могу уйти когда захочу. — Нелепое утверждение, ведь я пытаюсь уйти вот уже полдня. Я залезал на стену, превращался и улетал из сада, прыгал с утеса, и потом, у стены из моих кошмаров, я срывал с себя одежду, надеясь, что это поможет мне высвободить силу. Каждая попытка оказывалась неудачной, и каждый раз боль становилась все сильнее.
— И куда ты собираешься пойти?
— Прочь. — Разум покинул меня в эту ночь. Уход не ассоциировался для меня с направлением, а лишь с движением и переменами. Я больше не мог оставаться таким, каким стал. Для добра или зла, для смерти или жизни, говорил Гаспар, но моя дорога вела меня только к смерти и испорченности. Воины совершают ошибки. Мы должны смириться с этим и принять наше несовершенство. Обвинять себя — значит потворствовать собственным слабостям. Ниель был не единственным, кто учил меня этому. Но смерти в Парассе были не просто ошибкой. Хватит. — Почему я не могу превратиться?
— Ни один мадоней не может начать собственное заклятие за стенами, кроме меня, потому что я слишком слаб и не представляю угрозы. Но даже я не могу уйти за стену. — Ледяной ветер касался моего тела острыми бритвами своих пальцев, но задрожал я от слов Каспариана. — На самом деле у тебя очень мало настоящей силы. То, чем ты пользовался в мире людей, лишь жалкие ошметки.
В горле застрял комок.
— Я не мадоней. Мы даже не начинали…
Но сухой смех Каспариана уверил меня в обратном.
Возможно ли? Ниель так часто повторял вопрос, что я перестал замечать его. Ты выбираешь добровольно? Каждый раз я шел к Александру. Каждый раз я учился новому заклятию. О боги, каждый раз… шаг на пути. Вот откуда отсутствие аппетита, необходимости спать, исчезающие шрамы… Одной рукой я потянулся к клейму на лице, другой — к шраму на боку. Первый раз я обрадовался знакомым отметинам. Еще не совершилось. Пока еще нет.