Опасность из прошлого, ответил он. Она внутри тебя. Это причина всего.
— Почему сейчас? Все эти недели я прислушивался к тебе. Оставил себя открытым, пытался поговорить, прийти к решению… — Оставил себя выставленным напоказ, открытым любому злу и испорченности. — Но ты так и не соизволил ответить.
Я сказал тебе, что ты победишь. У тебя есть душа. Что еще ты хочешь знать? Но сейчас, когда ты видел узника, слышал его… выслушай и меня. Когда ты пойдешь через Ворота, ты должен отпустить свое тело. Позволить мне весmu тебя. Его голос зазвучал громче, настойчивее. Слова полились потоком. Это из-за тюрьмы… она так близко дай мне вспомнить… ты уже согласился…
Он говорил, а я чувствовал приближение бури, парайво на горизонте моего разума был готов смести все живое, до чего только сможет дотянуться моя рука.
— Ты хочешь, чтобы я верил тебе, отдался тебе, и ты поведешь меня на убийство? — Я с трудом выговаривал слова, ярость билась в стенки черепа, оглушала меня, погружала в безумие.
…потеря времени… я не могу этого допустить… слабость твоего собственного разума…
В голове грохотало. Я увидел спину Александра, и волна негодования залила мое существо. Люди так глупы, так невежественны. Рабы своей плоти.
Слушай меня!
Рука снова потянулась к ножу. Ярость бурлила, выплескиваясь через край… жар нарастал… солнце, отраженное от небес и песка, слепило… сбивало с толку… а ледяная тьма заползала в душу…
— Нет! Ты меня не получишь! — Я выплюнул эти слова сквозь сжатые зубы. Пораженный тем, что уже готов был совершить, я проверил все защитные барьеры между своей душой и проснувшимся демоном, снова погружая его в безмолвие, заставляя умолкнуть грохот в голове. Наконец-то я понял, и все мои недавно обретенные надежды рухнули.
Злоба Денаса питала мое безумие. Его ярость требовала от меня крови, его ненависть заставляла меня терять контроль над собой. Хотя жертвы мои, без сомнения, выбирал Ниель. Горе мадонея отравляло все, к чему он прикасался. Он вторгся в мои сны, его ненависть к людям нашла выход через мои тренированные руки воина. Я тоже питался его ненавистью. Когда смотрел на тела Гаспара и Фессы, когда заметил, как Эдек бьет раба, когда увидел, что намхира сделал с Горденом. Ненависть клокотала во мне, когда я наблюдал, как Александр страдает от глупости и несправедливости собственных родичей, пока не начала закипать и выплескиваться в моих снах.
Твоя сила убьет тебя, глупец, кричал затихающий голос демона.
— Я помню, какого ты мнения о тех, у кого есть плоть, — пробормотал я, засовывая в ножны наполовину вытянутый нож и унимая дрожь в руках. — Еще недавно ты заявлял, что тот, кто живет в Тиррад-Норе, твой враг. Но даже если у тебя с ним разные цели, твой гнев питает его силы. Сегодня ты захватил меня врасплох, но больше этого не повторится. Я хозяин своей души, своей руки. Ни ты, ни существо из Тиррад-Нора не будете решать мою судьбу. — Теперь я знал, что они оба сражаются в моей душе, и каждый стремится подчинить меня своей воле. Я не буду принадлежать ни одному из них, ни сейчас, ни тогда, когда (и если) отправлюсь в Кир-Наваррин.
— Сейонн?
Я заморгал, приходя в себя. Принц был в трех шагах от меня, его рука тоже сжимала рукоять кинжала. Малвер и Совари держались рядом с ним. Они выглядели озадаченными.
— Все в порядке, — ответил я. — Я делал то, чего требовал и от вас. — Отбросив с лица шарф, я посмотрел принцу прямо в глаза, смахивая красную пыль с бледных рук. — Хорошо получилось?
Он вздрогнул и уставился на меня, как торговец лошадьми на новое приобретение.
— Получилось, — сказал он наконец. — Но не хорошо. Ты выглядишь так, будто проглотил какую-то дрянь.
Мы немного проехали в молчании. Мое сердце снова билось в обычном ритме. Пот быстро высох. Когда воины немного обогнали нас, Александр заговорил:
— Это рей-киррах, Сейонн?
— Нет.
— Ты всегда был скрытным. Я уважаю твое право на личную жизнь. — Он печально вздохнул. — Но все это продолжается. Когда ты лежал едва живой в горной хижине, ты попросил меня посмотреть тебе в глаза и сказать, что я вижу, словно мое слово было важно для тебя. Я сказал тебе тогда, что, несмотря на демона в тебе, я вижу того же человека, с которым уже давно знаком, того, который сражался, чтобы спасти мою душу. — Несмотря на жаркое солнце, я похолодел. Лучше бы он умолк. — Но ты стал другим после сиффару. Ты казался более здоровым, более спокойным, чем когда-либо за последнее время, и я был этому рад. Но я понял, что, после того как ты покинул пещеру, передо мной только видимость, а не правда. Три недели ты провел в пещере и, вернувшись, ни слова не сказал. Я больше не могу читать в твоей душе.
— Видимость и есть правда. Денас молчит и будет молчать. Пленник по-прежнему заперт. Моя… болезнь… она под контролем. А когда ты окажешься в безопасности, я покончу с ней раз и навсегда. — Сейчас я уже не был в этом уверен. Я не мог говорить о сиффару. Ниель и те чувства, которые он пробуждал во мне, убеждение, что я назначен судьбой не уничтожить его, а совершить нечто удивительное, все это я похоронил в глубине души. Я больше не доверял чувствам. Кроме того, у нас сейчас другие заботы.
Мы не стали въезжать в Карн-Хегес до заката. Сначала мы остановились за воротами, словно собирались заночевать там вместе с другими, кто не выносил крыши над головой или просто не хотел раскошеливаться на гостиницу. Но когда солнце пошло на закат, мы выехали на дорогу. Ночь поможет нам скрыть наши лица, она притупит бдительность дерзийцев, охраняющих ворота и патрулирующих улицы. Мы подождали, когда к воротам подойдет запоздавший караван, чтобы воспользоваться обычной в таких случаях суматохой.