— Только не сейчас. Нам пора.
— Скажи, ты действительно хочешь сломать мне руку? — выдавил принц сквозь стиснутые зубы. — Я был бы рад, если бы ты отцепился от меня.
Я разжал пальцы.
— Прости, — виновато сказал я. Спокойствия во мне было не больше, чем в нем.
Мы пропустили широкую телегу и двух всадников, гнавших трех рабов, которые тащили повозку с каменными глыбами. В сумерках перед нами лежал город. У нас за спиной остались распахнутые тяжелые ворота, на высоких столбах которых рабы закрепляли факелы.
Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я понял, обо что споткнулся принц. Это был один из свертков с тележки манганарца: кожаный фартук, в который была завернута небольшая пила, молоток и несколько гвоздей. Хлеб бедняка. Я перевязал сверток и перебросил через плечо.
— Идем.
Мы пошли так быстро, как позволяла нога принца, к внешнему кольцу стен Карн-Хегеса. Мимо мастерских, конюшен, бараков для рабов. Нищие следили за всеми, кто входил в ворота, повсюду в толпе шныряли дети с пустыми глазами, умоляющие дать им еды. Скелетообразная женщина неопределенного возраста с бесстыдно выставленной напоказ грудью потерлась об меня бедром.
— Два медяка, странник, за тебя и за калеку. — Я оттолкнул ее, и мы прошли через внутренние ворота в ту часть города, где улицы были вымощены булыжником.
Совари и Малвера нигде не было, но беспокоиться не стоило. Мы договорились встретиться на рыночной площади сразу, как только убедимся, что за нами нет слежки. Впереди мелькнула двухколесная тележка и исчезла в переулке, за ее передвижениями следил тот самый тощий и невзрачный городской чиновник, сборщик пошлины. Нет ничего страшнее мелочной мести.
— Идем, — повторил я. — Нужно вернуть это манганарцу. Он не выживет без инструментов.
Александр качнулся на костылях.
— Пусть проклятый трус сдохнет. — Принц плюнул на грязную мостовую. — Он собирался продать ребенка… собственного ребенка… убить девочку. Даже животные защищают свое потомство. Он получил по заслугам.
— А дерзийцы, которые затеяли все это?
— Они грубы, но выполняют свой долг. — Он все еще не понимал, что происходит. Не понимал, как грубияны собираются выполнить свой долг.
— Думаешь, это долг заставил его оставить ворота? — произнес я, затаскивая Александра в переулок. — Или, может быть, добрый Феликс решил поделиться своими доходами? — Мы остановились так, чтобы нас не было видно с улицы, и я указал на следящего за манганарцем человека.
Александр не поверил мне, пока не увидел, как тот сворачивает вслед за тележкой.
— Негодяй! — Прежде чем я успел удержать его, принц запустил в него костылем. — Похищать детей запрещено законами Империи!
Чего я не заметил, так того, что чиновник был с товарищем, высоким широкоплечим, но совершенно непримечательным парнем. Он ударил принца в челюсть, одновременно выбивая у него второй костыль. Принц упал в грязь. Прежде чем великан успел опустить башмак на голову Александра, я отшвырнул с дороги тщедушного чиновника и поспешил на помощь принцу. Александр успел прикрыть голову рукой и откатиться к стене, выпуская на волю давно сдерживаемый поток ругательств и проклятий.
Я быстро разобрался с крупным детиной. Он остался лежать стонущей кучей тряпья, в голове его был такой сумбур, что он ни за что не вспомнит, как оказался здесь. К несчастью, его приятель сборщик пошлины успел удрать до того, как получил похожий урок.
— Проклятый, мерзкий мир… — Боль в голосе Александра напомнила мне, что он еще не здоров.
Я подобрал костыли и помог ему встать.
— Полагаю, что теперь наше пребывание в городе не затянется. За нами будут следить.
Принц утер струйку крови, стекающую по подбородку, потом вытер руку о балахон.
— Я не побегу. Кроме того, я и не собирался задерживаться здесь дольше, чем необходимо.
Мы пошли дальше по переулку. Ночь скоро вступит здесь в свои права, гораздо быстрее, чем на широких центральных улицах. Нищий с половиной лица и вырванным языком подполз ко мне, хватая за ноги, когда я перешагнул через лежавшую под стеной полуголую женщину с желтым лицом. Александр закашлялся и сплюнул, а я завязал нос шарфом. Вонь яреты, особого растения, от которого подобные женщины не доживали и до двадцати, и вечно сопровождающие ее запахи экскрементов и блевотины были невыносимы. Чуть дальше мы заметили манганарца с его детьми. Они сидели возле кучи отбросов.
Привалившись к стене, отец утешал свою маленькую дочку, утирая ее слезы рукавом рваной рубахи и дуя на небольшую шишку у нее на лбу.
— Это пройдет, дитя. Пройдет. Осталось совсем немного, а потом мы отдохнем. — Он выглядел лет на пятьдесят, хотя на самом деле ему не могло быть больше двадцати пяти. Козы с тихим блеяньем копались в куче отбросов, остальные дети с испугом глядели на отца. Одна девочка сжимала серый сверток почти с себя размером. Время от времени она перехватывала его поудобнее. Отец посмотрел на ее, на его лице отразилась вся боль мира.
— Без толку, Дагги, — негромко произнес он. — Не качай его, пока мы не доберемся до переулка Горшечников. Он… заснул.
Я не представлял, как он найдет в себе силы жить дальше.
— Добрый вечер, господин, — обратился я к нему. — Вы обронили это возле ворот.
Манганарец вскочил на ноги, закрывая собой детей, и выхватил старый широкий нож.
— Кто здесь?
— Мы нашли ваши инструменты у ворот. Наверное, они вам нужны. — Я бросил сверток к его ногам, держась на Расстоянии. Мне не хотелось возить его носом по грязи.
Он уставился на сверток так, словно тот пришел сам. Потом перевел изумленный взгляд на меня, всмотрелся в темноту и заметил прислонившегося к стене принца.