Голова закружилась, и я опустилась на подушку. Стоп. Снова какие-то новости для меня. Какие могут быть новости? Я одна на этом свете. Вон и Лидия Степановна что-то про новости мне говорила. Я еще прождала ее тогда два дня, на каждого входящего таращилась. А потом выяснилось, что врач срочно уехала на конференцию, не успев меня навестить. И тогда, едва начав продвигаться вперед, я снова попятилась назад: ощущение приближающихся перемен почти затухло, а зомбированное состояние вернулось.
На следующее утро меня выписали. Что делать дальше, я уже решила. Мне не спалось в последнюю ночь, и я много думала. Интерес к жизни не возвращался. До этого далеко. Я погрязла в глубочайшей депрессии. Но и туман потихоньку начал рассеиваться. Оцепенение отпускало, и возвращалось все реже и реже. Под утро у меня вырисовалось что-то наподобие идеи, робко, с нечеткими контурами, но все же идея: необходимо срочно менять некоторые пункты своей жизни. Что и как я еще не понимала до конца, но ясно, что начинать нужно с Валентины Николаевны.
Точно для себя я решила только одно: в университет не вернусь, в свою комнату в общежитии тоже. Там все будет напоминать о брате.
***
После больницы поехала за своим скудным скарбом на турбазу, где я провела последние месяцы... сначала с Яном, затем ... одна...
Прощаться ни с кем не хотелось, не хватало сил, хотя и чувствовала, что здесь в последний раз. Поэтому время для посещения выбрала, когда в лагере почти никого не было.
Тяжело, Боженька мой, как же тяжело! Вещи я собрала на одном дыхании. Все мое имущество поместилось в небольшой спортивной сумке. Вещи Яна я раздала еще тогда, после похорон. Его снаряжение кто-то благоразумно выбросил или спрятал от моих глаз подальше. Себе оставила только самое ценное, не в плане денежного эквивалента, а дорогое, как память о брате: его зубную щетку, кожаный браслет - напульсник, МР-4 плеер и, конечно, серебряный медальон, доставшийся ему от отца. Отец подарил нам перед самой смертью два серебряных медальона: мне - с ликом святой Маргариты, Яну – с ликом Николая Чудотворца, чтобы святые оберегали нас. Не уберегли. Теперь оба медальона мои, двойная защита.
Фотографии я запрятала на самое дно сумки, пусть ждут лучших времен.
Зубная щетка все это время стояла в стакане рядом с моей, как – будто ожидая, что ее хозяин вот-вот вернется и воспользуется ею. Я взяла щетки, и слезы полились из глаз. Вытирать их бесполезно, поняла это за три долгих последних месяца. Отходя от умывальника, я случайно глянула на зеркало и увидела абсолютно чужое лицо. Это же я! Жуткое зрелище поразило меня. Я не помнила, когда последний раз смотрелась в эту стекляшку. Глаза блеклые, опухшие. Нос покрыт корками от ожогов беспощадного южного солнца. Кожа обветренная, темная. Губы потрескались, а волосы торчали как пакля во все стороны. Ну и пусть. Для кого мне выглядеть хорошо? Пускай поменьше на меня смотрят. Вздохнув, отвернулась от зеркала.
Обведя прощальным взглядом площадку вокруг умывальников, я увидела вещь, заставившую мое сердце заколотиться. Это темная футболка, старая, растянутая, неопределенного цвета. Ян не расставался с ней с пятнадцати лет. Футболка была дорога ему тем, что на спине располагалась картинка с изображением Цоя – кумира моего брата. Сейчас, конечно, лицо певца трудно узнать: картинка местами осыпалась. Видимо футболка висела на ветке сосны с того самого, «черного» дня. Под действием солнца и дождя она выгорела еще больше. Я с трудом подошла к сосне. Ноги стали будто ватными и дрожали от слабости. Прикоснулась к футболке и всё... Всё, это последняя капля, силы оставили меня. Рухнув на колени на пыльную тропинку, я уткнулась лицом в родную вещь, до сих пор излучающую слабый запах брата. Рыдания сотрясли мое тело.
Дыра в груди горела огнем. Моя предательница душа пыталась вернуться на свое место, но ей это удавалось с трудом. От этого стало так больно, что разум находился на грани понимания реальности. Где же ты пряталась, душа? Почему ты решила вернуться назад именно сейчас? О, как больно! Надо как-то жить. Довольно заниматься мазохизмом!