— О-о-о, старая знакомая! С Новым годом! Пушистая шапка, золотые коронки, весело блестят плутоватые, с прожилочками, глаза.
— С Новым годом, — в два голоса отвечают Лена с Димой.
— Ага, послушалась, — подмигивает Лене детина и объясняет Диме: — Говорил же я вашей девушке: «Одной в лифте ездить небезопасно». Теперь я спокоен: девушка под надежной охраной.
Да, вот так! Она теперь не одна. «Вашей девушке…» Господи, какой он славный!
— Вы встречали здесь Новый год? — спрашивает Лена, просто чтобы что-то сказать.
— Ну! — отвечает Ленин знакомый, неожиданно пошатнувшись и хватаясь за стену. — Ни-ни, — дважды икнув, водит он пальцем у самого носа Лены. — Ничего такого, умоляю, не думайте. Слегка подшофе, но не более. С Новым годом и с новым счастьем, подруга!
— Вас также.
Закрываются дверцы лифта.
— Седьмой.
Дима нажимает кнопку и все время, пока едет лифт, торопливо, безостановочно целует Лену. На седьмом, загораживая телом выход, не дает ей выйти.
— Нам выше.
— Сумасшедший, — успевает сказать Лена, и снова ей закрывают рот поцелуем.
Так катаются они вверх-вниз, пока кто-то на первом этаже не начинает барабанить кулаком в железную дверь. Грохот эхом разносится по всему дому, подкрепляется негодующим воплем — слов не слышно, но интонация впечатляет.
— Все, приехали, — вздыхает Дима и выходит вместе с Леной из лифта. — Спущусь пешком, а то еще накостыляют по шее.
Лена смеется.
— Так бы тебе и надо! Вот моя дверь.
— Сегодня, естественно, отсыпаемся, — решает за них двоих Дима. — Значит, увидимся завтра?
— Тебе-то хорошо, а у меня зимняя сессия, — напоминает Лена. — Пятого — первый экзамен. Так что до шестого я — аут.
— Подумаешь, сессия, — самолюбиво фыркает Дима. — Звонить-то хоть можно?
— Конечно, можно, — торопливо соглашается Лена. — У меня теперь есть мобильник. Запишешь номер на всякий случай?
— Еще бы! Давай, говори.
Дима расстегивает куртку, вытаскивает мобильник, висящий на шее, нажимая поочередно кнопки, заносит в память номер Лены, сообщает ей свой.
— Входящие — бесплатно, — напоминает он. — Так что звони, не стесняйся. Ну все, побежал.
Грохоча тяжелыми шнурованными ботинками, Дима бежит вниз по лестнице. Пробежав пролет, останавливается, задрав голову, смотрит на Лену.
— Это самый мой счастливый Новый год, — говорит он негромко, но слова звучат отчетливо, гулко в замкнутом узком пространстве. — Слышишь, Ленча, самый счастливый!
Лена, улыбаясь, кивает.
— И мой, — отвечает она.
6
Здесь, за городом, в середине марта яркое солнце и снег, не то что в центре Москвы.
— Март — лыжный месяц, — говорит Дима. — Еще хороший снег, но уже не холодно. А какое солнце!
Он стоит, опираясь на лыжные палки, и ждет Лену. Его темпа она не выдерживает, да он и не претендует. Несется по скользкой лыжне — только красная шапочка мелькает среди влажных и голых красноватых стволов сосен, — потом терпеливо поджидает Лену.
— Вот тебе, Ленча, лыжня, — отступает в сторону. — А я пойду рядом.
— По снегу?
— По снегу.
— Провалишься.
— Не провалюсь. Еще неделю, а то и дней десять снег пока держит. Но бежать, как зимой, уже жарко.
Дима слегка лукавит: не в этом дело, он просто соскучился и хочется говорить с Леной, видеть ее; без нее он теперь долго не может. Дорога к ней далека, а в школе — полный атас, учителя как сбесились! Соревнуются, что ли, кто больше задаст?
— Отчего так резко снизилась успеваемость? — недоумевает в учительской сухая, как вобла, математичка с неряшливыми, крашенными хной волосами.
— Весна, — разводит руками Геннадьевич и мечтательно улыбается.
Теперь, когда он страстно влюблен — с того самого новогоднего вечера, — как он всех понимает!
— Весенний авитаминоз? — хмурит узенький лоб непонятливая математичка.
Геннадьевич смотрит на нее с нескрываемым сожалением.
— Пожалуй, — роняет он снисходительно.
Впрочем, любовь к красавице Элизабет не мешает ему, как ворчат выпускники, вызверяться: бесконечные сочинения на сложные, философские темы, анализ самых разных, не включенных в программу текстов, — но в этой школе литературе дышится на диво вольготно, — подготовка к поэтическому городскому конкурсу, участие в передаче «Умницы и умники» — ее да «Свою игру» признает даже Костя, смирившийся с друзьями-клятвопреступниками, отошедший не без помощи Насти от своего свирепого радикализма.