Устав от сумбурных мыслей, Лена поменяла повязку, с наслаждением почувствовав прикосновение к пылающему лбу холода, повернулась на правый бок и впервые за последние дни заснула глубоким и крепким сном. И это было началом выздоровления.
Как бешено, азартно, с каким удовольствием пришлось нагонять!
— Никому нет никакого дела, болела ты или нет, — прослушав по телефону фальшивые сетования подруги, сурово сказала Настя. — Тем более что у вас выпуск. Так куда после колледжа? Ты решила?
— Точно — не в юридический.
— Столько трудов, и зря?
— Лучше остановиться сразу, чем потом всю жизнь маяться.
— Подумай! У юристов работы невпроворот. И бабки приличные.
— Копаться в грязи — совершенно не для меня, — сказала Лена.
— Почему в грязи? — немедленно возразила Настя. — Можно на все эти суды и споры взглянуть иначе.
— Интересно, как?
— Как на борьбу за высокую справедливость.
— Ой, не смеши! У нас суд неправый — таким был, таким и остался. А уж новоявленный суд присяжных… То оправдывают убийц, то твердят «виновен» при отсутствии всяких улик. Взять хотя бы последнее дело…
Лена с жаром рассказывает о слушаниях в Мещанском суде.
— Ты так красочно все описываешь, — смеется Настя, — а в юристы идти не хочешь. Потом не раскаешься?
— Ни в жизнь! Буду поступать на переводческий.
— Ну-ну. Звони!
— И ты.
Не успела Лена повесить трубку, телефон затрезвонил снова.
— С кем ты трепалась? — хмуро спросил Дима, даже не поздоровавшись. — К тебе не прорваться.
— С Настей.
— О чем?
— Обо всем понемногу.
— Слушай, — все так же хмуро продолжал Дима, — двадцать пятого у нас последний звонок, и мы решили не кататься на пароходиках, а поехать всем классом в лес, с ночевой. Берем палатки, жратву и выпивку, разожжем костер; Серега возьмет гитару. Я сказал, что ты будешь.
— Ну и напрасно, — сухо обронила Лена.
— Почему?
У Димы обиженно падает голос.
— Потому что у меня никакого последнего звонка не будет. Сразу — экзамены, и первый — двадцать шестого.
— А чего ты злишься? — неожиданно вспыхнул Дима. — Чем я тебя обидел?
— Ничем, — небрежно ответила Лена, хотя это не было правдой: тон его действительно злил. — Просто я думала, что ты помнишь. Я тебе об этом раз сто говорила. У тебя, может, склероз?
— При чем здесь склероз?
В неожиданном гневе Дима бросает трубку. Что он такого сказал, что он ей сделал? Пригласил в лес, на пикник, это что, преступление? Не хочет — ну и не надо! Вечно она занята, всегда ей не до него! В последнее время даже по телефону ее не достать, а когда достанешь, сразу чувствуешь, что торопится.
— Прости, мне надо бежать… Извини, меня ждут ребята…
— Какие еще ребята?
— Ну, дети, ученики, — торопливо объясняет Лена. — Созвонимся завтра?
Но завтра ей тоже некогда.
Сколько песен знает Серега! И как здорово, классно играет он на гитаре, поет хрипловатым, простуженным голосом, под Высоцкого. Потрескивая и похрустывая, горит высокий костер, огненные птицы взвиваются вверх, устремляются к широким лапам сосны, тают в черном и теплом небе; им на смену торопятся, взлетая, другие.
Две большие оранжевые палатки натянуты недалеко друг от друга — для мальчиков и для девочек. На одной изображены лихие косички, торчащие в разные стороны, на другой — угольные, загнутые вверх усы. Это состроумничал толстый Мишка, лучший рисовальщик их класса.
Никого из взрослых, даже любимого всеми Геннадьевича, с собой не взяли, хотя родителям, сговорившись, наврали, что взрослые — а как же! — будут.
— Мы сами с усами, — хорохорились мальчишки на тайной сходке, и девчонки покатывались со смеху, потому что у ребят и в самом деле давно уже пробивались усики.
— А вдруг — террористы? — нервно хихикая, спросила известная бояка Наташа, глядя добрыми округлившимися глазами на Петьку — каратиста и забияку, физическую опору класса.
— Темная ты, Натка, как лес, куда мы собрались, — добродушно пробасил в ответ Петька. — Нужна им наша компания… Им подавай метро, стадионы, вокзалы.