Она робко коснулась руки дочери.
— Ничего-ничего, — спохватилась Лена и обняла мать. — Обязательно постою на мосту. Он в самом деле красивый?
— В кино — очень. — Наталья Петровна провела рукой по Лениным волосам. — Поезжай, — повторила она. — Я готова всю жизнь писать тебе письма — хорошо, что у нас теперь есть компьютер, можно не зависеть от почты, — лишь бы ты была счастлива.
Они сидели обнявшись, как две подруги, думая о неожиданных поворотах судьбы, но потом пришлось все-таки встать и подойти к телефону, который звонил и звонил, время от времени делая короткие перерывы, чтобы отдышаться, набраться сил и настойчиво затрезвонить снова.
— Кто это такой упорный? — мимоходом удивилась Наталья Петровна. Таким упорным был, разумеется, Дима.
7
Что приятнее — путешествие или то, что ему предшествует? А может быть, «послевкусие», когда, возвернувшись, извлекаешь из глубин чемодана подарки, раздаешь шампуни, лосьоны, купальные шапочки, щедро предоставляемые туристам, фирменные пакеты с кофточками и майками, спешишь проявить слайды, смотришь их и переживаешь все вновь: вот ты у своего отеля, а вот на фоне Биг-Бена, в Виндзорском замке — темновато, правда, но это же Виндзор! — вот Темза, и ты стоишь на романтическом мосту Ватерлоо… Путешествия продлевают жизнь, мало того — проживаешь еще одну, другую, на твою не похожую. Прежде Лена об этом только читала, теперь предстояло убедиться в этом самой.
Огненно-рыжий Ален терпеливо стоял на платформе у первого вагона, как договорились, и даже если бы не описал его так точно Стив, Лена узнала бы Алена сразу — по спокойному взгляду уверенного в себе человека, добродушному отношению к окружающим, отсутствию всякой нервозности, обычно присущей пассажирам метро.
Широко улыбаясь, он шагнул Лене навстречу — высокий, крупный, с большущей сумкой через плечо.
— Вы Лена? А я Ален, друг Стива. Сядем?
Сели на длинную лавку, переждали грохот уносящегося к следующей станции поезда.
— Это вам. — Из своей огромной сумки Ален вытащил другую, поменьше, тоже на длинном ремне. — С ней можно ехать к нам, в Лондон.
— Вы надолго в Москву?
— Надолго. На целый месяц. Буду, как прежде, жить в МГУ, там же преподавать — на Ленинских — о, простите, — на Воробьевых горах. — Ален мечтательно улыбнулся. — В круглом зале всегда по субботам танцы; у вас такие красивые девушки…
Лена улыбнулась тоже.
— Может быть, показать вам Москву?
— Спасибо, не надо. Я ее хорошо помню, хотя теперь, говорят, она изменилась. Но Кремль и колокольня Иван, и собор Василия, я надеюсь, остались?
Ален расхохотался собственной шутке.
— Ну и как, нравится вам Москва? — спросила Лена, в общем-то не сомневаясь в ответе.
Но Ален ответил странно.
— Куски отдельные нравятся — Красная площадь, маленькая улица в центре — забыл, как называется.
— Наверное, Арбат, — подсказала Лена. — Она теперь пешеходная.
— О, нет машин? Здорово!
— Художники продают свои картины, поэты — стихи…
— Как у нас, на Кренбери-стрит. Скажите Стиву, чтобы сводил вас туда обязательно! Там всегда были битники, хиппи, теперь — буддисты. Много разноцветной Азии… А у вас больше всего я люблю все равно Ленгоры, общежитие МГУ. Там живо, весело, там я узнал настоящую устную речь, не как в книгах. — Ален снова расхохотался. — Я только приехал — тогда, в первый раз, — не успел еще разложить вещи, а Владимир, сосед по блоку, распахнул мою дверь — без стука! — и говорит:
— Ну что, пришелец, айда в столовку, нажремся от пуза!
Веришь ли, Helen, я испугался: учил-учил язык, а фразы не понимаю. Вынул записную книжку, достал из кармана ручку, сел к столу.
— Подожди, Владимир, сейчас все запишу. «Пришелец» — это тот, кто пришел? Но я прилетел. Значит, я «прилетчик»? «Пузо» — это живот, верно? Но почему «нажремся от пуза», а не «до пуза», скажи! «Нажремся» тоже не очень понятно, но я догадался…
Сижу, хочу записать, а Владимир вдруг как закричит:
— Расселся! А столовка через полчаса закрывается. Бежим! Объясню по дороге.
Я удивился.
— Надо бежать? Зачем? Я уже бегал утром… Вот, Helen, каким я был глупым…
Посмеялись, помолчали, пережидая грохот очередного поезда.
— Если что будет нужно, звоните, — встала Лена и протянула Алену руку.
— Так хочется Стиву счастья, — неожиданно сказал Ален. Голубые глаза смотрели смущенно. — Мы, ирландцы, народ упрямый, с нами трудно.
Лена смотрела непонимающе.