Она даже не совершеннолетняя.
Лежа в постели с перебинтованной рукой и температурой, Катька смотрит на меня искоса и хихикает. Я смотрю на нее и вижу ее насквозь – и понимаю, что это не та, которую я ищу, я снова ошибся. И мне страшно. Страшно оставаться здесь – но и уходить тоже страшно, как будто бы мир вот-вот обрушится и погребет меня под своими обломками.
А еще хочется плакать. О чем? О прошлом? Почему? Какой смысл плакать о прошлом? Прошлого не вернешь и не изменишь, его можно только помнить – и хорошо, если ты помнишь именно то прошлое, которое было, а не то, которое ты придумал. Настоящее – только мгновение, его, по сути, уже и нет. Тогда о чем? О будущем? Будущего тоже нет. И в такой момент осознаешь это острее всего: вот она, эта девчонка, которую я так долго искал, о которой тосковал и днем, и ночью – она и в то же время нет. Но как бы то ни было, ее жизнь со всеми ее проблемами реальна. А моя?
Я всегда стремился к чему-то иному. Разумеется, к лучшему, - но прежде всего к иному. В конечном счете – к какому угодно, лишь бы оно отличалось от того, что у меня было в настоящий момент. И я стремился – но... Обычно проблема заключается в том, что человек не может удовлетвориться достигнутым. Получая желаемое, он хочет большего и опять устремляется в погоню за собственными иллюзиями. Если история заканчивается хорошо, герой наконец понимает свои ошибки, обретает умение довольствоваться тем, что у него есть, и живет долго и счастливо в полной гармонии с собой. При ином стечении обстоятельств он разочаровывается во всей своей жизни и погибает по глупости – своей или же чужой. А мне… А мне нечего делать. Разве что снова искать ее… Тебя.
Да, я все еще помню тебя. Я помню тебя из последних сил. Ты, ты… Ты словно музыка, звучащая во сне. Ты словно трогательное детское воспоминание, придуманное родителями. Я ждал тебя, я взывал к тебе. Даже еще ни разу не встретившись с тобой, я уже не мог жить без тебя. Но ты не приходила, словно я заранее уже чем-то обидел тебя. Ты так и не пришла… Да, я, наверное, уже чем-то обидел тебя, моя возлюбленная…
Я попрощался с Катькой, обещал, что мы еще увидимся. Она покивала, вытянув губки, и посмотрела на меня недвусмысленно. Мне стало тошно. Я поднялся с ее постели и направился к двери.
Выходя из комнаты, я заметил, что у Катьки на подоконнике стоят одуванчики. Это в конце ноября-месяца. Стоят – в пол-литровой стеклянной банке.
Я не смог удержаться от того, чтобы подойти к ним. Рассмотрев их вблизи, я понял, как они сделаны. Белые головки (правда, уже заметно посеревшие от пыли) покрыли лаком для волос, и за счет этого пушистые шарики держались на цветках. А в трубчатые стебельки, высохшие до древесного коричневого оттенка, были вставлены не то прутики, не то кусочки стальной проволоки. Что-то мощное было в этом, метафорическое…
Попрощавшись с Катиной мамой, я шагнул в ступенчатый колодец подъезда.
Можно сосредоточиться на собственных шагах. Благо идти мне десять лестничных маршей… Да, вот так. Поставить ступню на ступеньку, спружинить голеностопом, поднимая тело с предыдущей, и одновременно перенести вес с одной ноги на другую. Так. Еще раз… Это что-то вроде медитации. Только в такие моменты и вспоминаешь, какое тяжелое у тебя на самом деле тело.
Иногда приходится словно заново осваивать собственное тело, напоминать ему, что именно ты являешься его хозяином. Двигаться – может быть, вкладывая в это чересчур много усилий, по крайней мере, точно больше, чем этого требуется в повседневной действительности. Бегать или лазать не обязательно. Достаточно идти, но не просто идти, а идти с особенным усилием, сосредотачиваясь на том, что ты идешь, продумывая каждый свой шаг. Можно и подниматься по лестнице. Когда ты что-то меньшее, чем твое тело, хочется заполнить его целиком, как, скажем, квартиру можно заполнить каким-нибудь особенным ароматом или хотя бы обжить ее. Чтобы остаться в ней хозяином.
Вниз – пять пролетов. Никогда не понимал: пролетов мимо чего?..
Дорога вниз оказалась быстрее и легче дороги вверх. Так всегда бывает. Уж я-то знаю.
Окружающий мир, поджидавший меня за дверью подъезда, оказался удивительно реальным. Стоя под козырьком подъезда, я смотрел на него, и он поражал меня, как будто бы ту его часть, которую я сейчас видел, заполняли не типовые многоэтажки, среди которых выросли мы все, а горные хребты или лунные кратеры. Я вдруг очень четко ощутил границу между Катиным домом – местом, где жила она и ее мама, этой комнатой с прилегающими кухней и санузлом – и все остальным миром, который начинался прямо здесь и длился, тянулся во все стороны света. Он, этот мир, был огромен. И ни Катя, ни я ничего толком о нем не знали.