Уходя, я решил больше не возвращаться сюда. Я шел, просто шел прочь и словно в первый раз видел эти огромные, вздыбливающиеся в самое небо стены и окна, отражающие темные облака, эти дворики с химически-яркими детскими площадками, этих людей, чьи лица были так не похожи на те, что показывали по телевизору, которого у меня не было. Даже земля под ногами, покрытая утрамбованным снегом, казалась неправдоподобно твердой и упругой. Я шел мимо этого всего живого и неживого, настоящего, плотного и озиралась по сторонам, как будто впервые попал в этот мир и заблудился. Не прилагая специальных усилий, я различал множество звуков, которые не сливались в единый гул, но звучали, словно одна урбанистическая симфония. Запахи – пролитого бензина, свежего овсяного печенья, мокрой собачей шерсти, предназначенных кому-то в подарок роз, мужского одеколона, канализации, постиранного с кондиционером белья, и чего-то еще, и чего-то еще – запахи кружили мне и так шальную голову. Ветер, ломающийся о стены где-то сверху, сводил меня с ума. А еще можно было прикоснуться к прохладной и шершавой стене или погладить большую, теплую, мягкую кошку, дремлющую на лавочке. Да, я что-то трогал руками, удивляясь ясности и разнообразию своих ощущений. Люди же не могут чувствовать так сильно…
Могут, конечно. Но все равно не чувствуют, потому что в том обществе, по законам которого живет большинство людей, это лишнее. Это не принято, это требует времени, которого и так не хватает, да и стресс для психики. Художники, писатели, композиторы – они еще могут себе это позволить, но остальные – нет. А я… Не знаю, но, кажется, я могу позволить себе такие излишества.
Моя Единственная… Я еще не встретил ее, но уже любил, и был так счастлив, словно моя любовь была взаимна, и в то же время мне было так плохо, словно я уже потерял ее. Я смотрю на людей вокруг и недоумеваю: неужели они тоже когда-то чувствовали что-то подобное – или, может быть, даже сейчас кто-то из них что-то такое переживает? Неужели это возможно?.. Я не умею любить реальных девушек. Я люблю химеру, гоняюсь за ней, мучая себя и причиняя неприятности другим. Я достал сам себя. Но как вырваться из этого порочного круга, я не знаю.
Какое-то время я без цели и четкого направления бродил по району. Выходил то к школе, то к супермаркету, то к парковке. Наконец я вышел на самый край… Да, пожалуй, иначе как краем это место назвать нельзя. Здесь заканчивались жилые дома и вообще обжитое людьми пространство и начинался огромный буро-белый пустырь. Правда, где-то впереди бурелом скрывал котлован с фундаментом, оставшийся от заброшенной стройки и заполненный водой, слева за бетонным забором тянулись какие-то ангары, а справа виднелись трубы и градирни ТЭЦ. Но все равно было ощущение огромного пространства: если бы апокалипсис надвигался с этой стороны, его было бы видно издалека.
Небо над пустырем было нежно-серого цвета с тончайшими перламутровыми прожилками. Я стоял, как вкопанный, ощущая спиной всю громаду города. Здания и дороги, машины и люди – все это словно скопилось за моей спиной и давило, давило, готовое в любой момент прорваться через меня вперед, туда, где нет еще ничего подобного. У меня мороз по коже пробежал от этой внезапной и ясной мысли. В тот же момент где-то сзади раздался шорох негромких шагов. Я сжался в комок, словно в следующий миг должен был последовать взрыв всей Вселенной, но тут же взял себя в руки, обернулся.
- Привет! Не сердишься на меня?
В шагах десяти от меня стоял Бренди. Еще не совсем придя в себя, я с минуту пытался сообразить, как это весь город превратился в одного парня. Потом пришло понимание, что никто ни во что не превращался и пора уже что-то сказать.
- А с чего я должен на тебя сердиться?
- Ну, мало ли… - он покачался на пятках. – Я, например, не нашел девушку, о которой ты спрашивал.
- Но ты же нашел ее. Вы с Кристиной.
- А разве это та девушка?
Я усмехнулся.
- Нет.
Бренди, я дерьмо. Ты даже себе представить не можешь, какое. Дерьмовее не придумаешь.
- Ну… Ничего не поделаешь, - Бренди покрутил головой, оглядывая бетонные стены, стискивающие нас. – Жутковато здесь. Пойдем, а? У меня есть, что тебе сказать.