- Что бы об этом подумала твоя мать, если была бы жива!
Клара пожала плечами.
- Моя мать жива, - ответила она. – Сейчас она пребывает в Италии у наших дальних родственников, но вернется к зиме.
Священник разрыдался вновь. Он любил Клару, любил всем сердцем. Она была его единственным ребенком, и утешением, и радостью, и памятью о жене, оставившей этот мир вскоре после родов. Наблюдая за тем, как Клара растет, он с каждым годом все явственней читал на ее лице черты жены и немного – свои собственные. Да и в остальном, несмотря на умственную слабость, Клара была родной, плоть от их плоти. Не знавшая свою мать, она наклоняла голову, когда задумывалась над чем-то, к плечу точно так же, как она, и как она щурилась, пытаясь вдеть в игольное ушко непослушную нитку. Неся что-то тяжелое – например, ведро воды от колодца к кухне или вязанку дров – она шаркала ногами, как отец. А в манере долго, с наслаждением зевать, издавая при этом что-то вроде довольного урчания, пастор с удивлением узнавал своего давно покойного деда. Но все это словно смыло ливнем в ту ночь, когда Клара пропала. Теперь она была молчаливая, сосредоточенная и постоянно напряженная, словно ждала нападения, которое должно было произойти с минуты на минуту. Приступы прекратились. Клара больше не проявляла никаких признаков неполноценности: грамотно и умно говорила, если ее вынуждали говорить, демонстрировала благочестие в церкви и прекрасные манеры за столом, никогда и ничего больше не забывала. Вот только помощи по хозяйству от нее было теперь не дождаться. Она не сумела даже почистить морковь, а к рыбе отказалась прикасаться из-за запаха. Она отзывалась на собственное имя, но неизменно поправляла окликнувшего:
- Я Анна.
Каждый раз пастору Ансельму это разрывало сердце. Не того он желал, когда молил Господа, чтобы он прояснил разум его дочери. Впрочем, страдания его продлились недолго. Плащ не спас его той ночью. Священник вымок, продрог, а перемены в характере дочери усугубили развивавшуюся болезнь. Простуда перешла в скоротечное воспаление легких, пастор Ансельм слег и спустя три дня горячки отправился к праотцам. Умирая, он думал о Кларе, о том, что она остается совсем одна, и всякого, кто бы ни подходил к его постели, просил позаботиться о ней. Все заверяли его, что так и сделают.
После смерти пастора было принято решение отправить Клару в монастырь. Это было, пожалуй, действительно хорошее решение: там она была бы под присмотром, а небольшого наследства как раз хватало на взнос. Но жизнь Клары в святой обители не сложилась. Смирение противоречило ее характеру, да и работать на благо общины она не собиралась. Она не исповедалась, не молилась, не причащалась. Никто не слышал от нее оскорбительного слова, но ее прямая осанка и гордый взгляд сами по себе были оскорбительны.
Однажды она покинула монастырь, чтобы снова оказаться у ворот поместья Лаггана. Ее вернули и в назидание заперли в келье с простой деревянной лавкой вместо кровати и распятием на стене. Окно было таким маленьким, что через него могла пролезть разве что кошка. Тем не менее, на следующее утро Клара обнаружилась свободно гуляющей по монастырскому саду. Глубоко о чем-то задумавшись, она хрустела сочным красным яблоком и мурлыкала какую-то незнакомую песню. Через день или два она снова покинула монастырь. С тех пор так и повелось: Клара уходила, когда хотела. Заперли ее или нет, не имело значения. Каким-то непостижимым образом она всегда оказывалась за пределами монастыря.
Оказавшись на свободе, Клара сутками бродила по городу, напевая свои странные песни, останавливалась у ворот поместья Лаггана, бралась за прутья и часами стояла, глядя на подъездную аллею, обсаженную тополями, и серый коренастый дом, похожий на маленький замок. Кто-нибудь, сжалившись, брал ее за руку и отводил в монастырь. Там ее принимали без радости, но со смирением – в конце концов, Клара ведь была лишена рассудка. Господь не заронил в ее голову искру разума, и не ее вина была в том, но замысел Вседержителя. Клара больше не пыталась объяснить, кто она на самом деле. Она вовсе перестала разговаривать. Однако навязанную ей жизнь она так и не приняла. Через некоторое время все повторялось, и неизвестно, сколько бы еще это все продлилось. Но однажды ворота поместья оказались открытыми.