Однажды Клара, в очередной раз взявшись за металлические прутья, почувствовала, что они поддаются. Ворота были не заперты. Клара приоткрыла одну створку и прошла. Галька на дорожке захрустела под подошвами ее туфлей так знакомо, что у девушки перехватило дыхание. Она сделала несколько шагов, остановилась, машинально ища какую-нибудь опору. Потом снова двинулась вперед.
Клара прошла под ветвями тополей с листвой, шелестящей на ветру влажно и шелковисто, поднялась по ступеням из песчаника, толкнула тяжелую деревянную дверь. Она потянула носом знакомый запах пыли и старого дерева, а потом вдохнула его и ртом, словно желая проглотить его, наполнить им желудок, насытиться им. Она прошла по старому вытертому ковру, скрадывавшему шаги. Мебель, книги, подсвечники, каминная ширма, люстра под потолком – все было на своих местах, и все было так знакомо, что пробирало до дрожи. Но дом был тих, словно в нем не было ни души. Ни дворецкий не встретил гостью, ни кто-либо другой из прислуги, да и хозяев дома тоже было не видно и не слышно. Как будто бы все, опасаясь какой-то страшной надвигающейся беды, в спешке покинули особняк, не взяв с собой ничего из вещей.
Клара бродила по комнатам, хмельная оттого, что знала заранее, какой рисунок на ковровой дорожке будет в следующем коридоре, а в какой нише окажутся напольные часы. В одной из комнат ее рука сама собой потянулась к шнурку для вызова прислуги, но Клара так и не решилась взяться за него. Обойдя первый этаж, она поднялась на второй и остановилась напротив одной из дверей. Дверь была простая, из темно-коричневого дерева, с круглой ручкой. На ручке виднелся маленький светлый скол – Клара задела ее тяжелым подсвечником, когда была совсем маленькой. Свеча упала, ковер начал тлеть и чуть не загорелся. Отец тогда очень ругался на Кла… Анну.
Клара потянулась к ручке. Пол под ногами поплыл, и она, словно в дурном сне, вдруг поняла, что в доме она все-таки не одна.
Точно так же, как какое-то время назад ее пугало, что в доме никого нет, теперь ей было страшно оттого, что в доме кто-то есть. Клара не знала, чье присутствие она вдруг ощутила. Но кем бы ни были эти люди, велик шанс, что у них найдутся ответы на вопросы, которые скопились у Клары за все минувшее время.
Отвернувшись от заветной двери, Клара пошла дальше по коридору, к небольшой гостиной, где были окна с эркерами и стояли ее клавикорды. Матери нравилось, как она играет. Когда Клара садилась за инструмент, госпожа Лагган устраивалась в удобном кресле, клала ноги на специальный пуфик, опиралась подбородком на руку, прикрывала глаза и слегка раскачивалась в такт музыке.
Двойные двери были приоткрыты. Клара толкнула их ладонями – решимости хватило – но тут же замерла, словно соляной столб. В мамином кресле с золочеными подлокотниками и украшениями на спинке, положив ноги на пуфик, сидела Анна. Ее золотистые волосы были убраны в тугой узел, только на висках и за ушами остались кокетливые завитки. Одета Анна Лагган была в нежно-лиловое платье, лиф и рукава украшали белые кружева. Рядом с ней, словно верный паж, стоял смуглый черноволосый юноша с нездешними чертами лица – может быть, итальянец или с Корсики. На нем был дорогой, расшитый жемчугом камзол, но Клара не обратила на него внимания. Ее взгляд был прикован к девушке в кресле.
- Ты… - горло пересохло, голос прозвучал сипло. – Кто ты такая?
Девушка улыбнулась.
- Привет. Меня зовут Анна-Мария Лагган. А ты кто?
«Сон, - в который раз подумала Клара. – Сколько же он будет длиться?..» Медленно, словно и в самом деле была во сне, она стала поворачиваться. Ее рот открылся, но крик – простой, бессвязный, животный – послышался как будто со стороны, и ноги заплетались одна за другую, словно какая-то сила путалась в них, и каждый шаг был невыносимо медленным, невозможно медленным, таким медленным, что сводило челюсти. Тем не менее, Клара каким-то чудом выбралась из гостиной, вывалилась в коридор, чуть не скатилась по лестнице кубарем и вскоре оказалась за воротами поместья. Пошатываясь, она побрела куда глаза глядят.
В монастырь Клара не вернулась. Бродила по улицам, уже не под нос себе, а в полный голос распевая песни, которым ее никто никогда не учил. Питалась случайным куском, сунутым ей в руки какой-нибудь сердобольной женщиной. Волосы ее растрепались и засалились, платье испачкалось и оборвалось, обувь прохудилась. На дворе стояла поздняя осень, с каждым днем становилось все холоднее. С неба то и дело срывались первые снежинки. Клару не беспокоило, что у нее нет ни теплой одежды, ни угла, в котором она могла бы переждать зиму. Она продолжала ходить по улицам и петь, даже не замечая, что некоторые люди, услышав ее пение, бросают работу, замирают и стоят, уставившись в пустоту, пока она не уйдет достаточно далеко и песня не стихнет, а то и вовсе, словно зачарованные, идут, еле волоча ноги, следом за ней, пока Клара не замолкает.