Если Клара и сошла с ума, то не в далеком детстве и даже не в ту грозовую ночь, когда она загадочным образом исчезла из дома. Это случилось, когда она увидела Анну Лагган, сидящую в кресле в гостиной особняка. Клара сошла с ума, потому что она точно знала: Анна Лагган – это она сама.
Холода подступали, людей на улицах становилось все меньше, а Клара так и не нашла приюта. Она по-прежнему спала в переулках среди мусора, привалившись к стене какого-нибудь дома. Стены казались теплыми. В мусоре можно было найти еду. Если растопить во рту горсть снега, получался глоток воды.
Ослабев от холода и голода, Клара заболела. У нее, как и у ее отца когда-то, началась горячка. Клару это не очень-то расстраивало. В какой-то степени это даже делало ее счастливой – она умирает, а значит, все наконец прекратится. У нее не осталось сил, чтобы жить со спутанным сознанием без всякой надежды хоть когда-нибудь в чем-нибудь разобраться. Но однажды напротив переулка, в глубине которого Клара смиренно отдавала Богу душу, остановилась карета. Из нее вышла девушка в шубке с муфтой – Анна-Мария Лагган. Ее сопровождал юноша. Приподнимая юбки, Анна прошла по смерзшимся помоям и объедкам, остановилась около Клары – и вдруг, словно позабыв о том, как бережно обращалась со своей одеждой всего минуту назад, присела на корточки. Отбросив муфту, Анна нащупала среди подмерзших ломких лохмотьев руки Клары. Та, едва дыша, приоткрыла глаза и посмотрела на призрак, на свой худший кошмар. Но привычный ужас почему-то не откликнулся, не отозвался. Он уже замерз и умер, наверное.
- Мы тебя заберем, - сказала Анна, глядя Кларе в глаза. – Я позабочусь о тебе.
Они действительно забрали Клару. Вылечили, выходили. Анна проводила с ней почти все свободное время, болтая без умолку. Клара не отвечала. Она разучилась говорить и не хотела учиться снова. К Рождеству она уже встала на ноги и окрепла достаточно, чтобы больше не проводить весь день в постели. Анна разъяснила ей, насколько могла, что произошло, а ее спутник – у него было нормальное имя, но Анна звала его Бренди, по прозвищу, которое он получил, скорее всего, за цвет глаз – поддакивал и кивал. Кларе трудно было принять все это. Но зато это кое-что проясняло.
- Меня на самом деле зовут Кристина, - призналась как-то Анна-Мария Лагган. – Я стараюсь находить девушек с таким же именем, но это не всегда получается. Как же мне называть тебя? Может быть, Кларианна? Что ты думаешь? Кларианна – тебе нравится? По-моему, звучит красиво…
Она могла говорить часами. Но Клару это не трогало. Наоборот: искра жизни, вспыхнув в последний раз с выздоровлением тела, теперь с каждым днем горела все слабее и слабее. Однажды она неминуемо должна была погаснуть. Кристина не могла не замечать этого. Ее терзала досада – так расстраивается хозяин поля, когда пшеница не растет, что бы они ни делал. Она пыталась всячески развлекать Клару, но это только утомляло ее, а значит, и приближало конец. Клара соскальзывала в темную бездну, тихую и совсем не страшную, но окончательную и бесповоротную.
- Тебе надо было сразу оставить ее, - заметил Бренди. – Еще когда она пришла первый раз.
- Да знаю я! – огрызнулась Кристина.
У нее не было никаких идей насчет того, как спасти Клару, и она была близка к отчаянию. Больше всего на свете Кристина ненавидела, когда у нее что-то не получалось. Даже указания на собственные ошибки она ненавидела не так сильно.
Однажды она заметила, что лицо Клары немного оживилось, когда ей в руки попало ее незаконченное рукоделие. Клара не стала его доделывать – просто сидела, держа в руках пяльцы. Но глаза ее слегка заблестели. Кристина задумалась над тем, что из того, чем Клара занималась в прошлой жизни, было не способом убить время, скоротать долгий скучный вечер, а по-настоящему трогало душу девушки. Кристина напрягала свою память, сжимала ее, выкручивала… И наконец нашла.
Взяв Клару за руку, Кристина подвела ее к клавикордам, усадила на скамеечку и скомандовала: