Так, увлекшись своими мыслями, она дошла до угла длинного здания театра. И вдруг из узенького, темного проезда, заливаясь смехом, прямо перед ней на тротуар выскочили двое: парень и девушка. Она негромко вскрикнула, отшатнулась, инстинктивно прикрываясь руками, но нападать на нее никто не собирался.
- Извините, извините, ради Бога, - протараторил парень. – Мы…
Извиняясь, он повернулся к ней и прижал руку к сердцу, но его спутница, миловидная брюнетка с игривым взглядом, не переставая смеяться, резко дернула его за рукав, и парень крутнулся вокруг себя, едва не потеряв равновесия. Это рассмешило девушку еще сильнее, и она уже потянула парня вперед.
- Извините, извините, пожалуйста, - все говорил парень через плечо, выворачивая голову, а девушка все тянула и тянула его за собой, приговаривая:
- Ну, пошли уже, Саш, пошли, пошли!
Парочка быстро удалялась. Парень уже освободил из плена рукав своего плаща и теперь метался вокруг идущей девушки, возникал то с одной, то с другой стороны, то гигантскими шагами проносился вперед, то возвращался назад, обхватывал девушку за талию и увлекал ее за собой. При этом он припрыгивал, как жеребенок, вырвавшийся на свободу, и встряхивал головой. Его спутницу это явно забавляло, она от души смеялась.
Она наблюдала за юной парочкой без внутреннего трепета и того странного чувства, очень похожего на голод, которое иногда накатывало на нее в похожих ситуациях. На этот раз она точно знала: это не он. Хотя симпатичный, конечно…
- ...Сейчас, подожди! – где-то далеко впереди воскликнул вдруг парень.
Он отошел назад, разбежался, высоко подпрыгнул и зацепил, дернул вниз ветку широко распластавшегося над тротуаром клена. Бронзовая с алыми подпалинами крона дерева стряхнулась, взвилась, и на тротуар хлынул поток легких сухих листьев. Он был таким густым, что на несколько секунд скрыл из вида и парня, и девушку. А когда листья плотным ковром легли на тротуар и шоссе, стало видно, что парочка целуется.
«Я тоже так хочу, - отстраненно подумала она. – Вообще, с какой стати…»
Она вдруг остановилась, не в силах двинуться дальше. Мысли, пришедшие ей в голову, буквально парализовали ее.
Вдоволь нацеловавшись, парочка снова смеялась. Потом девушка снова ухватила парня за рукав и потащила куда-то. Вскоре они скрылись из виду. Она не заметила, когда это произошло, и удивленно оглядывала улицу, видя вокруг уже совсем других людей и горящие фонари, которые обдавали все вокруг волной золотисто-розового света.
Потом она подняла голову и обнаружила, что небо опустилось ниже и стало совершенно черным. С него сорвалось и неспешно полетело вниз несколько снежинок. Этот снег, подумала она, конечно, растает – может быть, даже не долетев до земли. Но ведь из тучи он будет сыпаться всю ночь напролет.
* * *
- Всю ночь гулять будешь? – спросила мама, привалившись к косяку и сложив на груди руки.
- Угу, - ответила Галина, не открывая рта. Стоя перед стареньким трюмо, она укладывала волосы, несколько простых шпилек она зажимала в губах.
- С кем хоть?
- С Анзреем… А сьто?
- Да нет, ничего. Андрей хороший парень, - меланхолично сказала мама.
В опрятной комнатке, насколько может быть опрятной комната подростка, было прохладно, и Галина, крутясь перед зеркалом в платье и капроновых чулках, переступала с одной ступни на другую. Пару раз она оглядывалась на стоящую в дверях маму – мол, что еще? Та наконец решилась.
- Галь, я замуж выхожу.
Девушка повернулась на пятках. Из приоткрывшегося рта на пол посыпались шпильки.
- Мама… Ты чего? Ты… Тебе же…
- Хочешь сказать, сорок три – это уже возраст? Люди и в шестьдесят, и в восемьдесят женятся, - сказала она и улыбнулась.
Мама была невысокой, неполной, совсем не старой еще и даже миловидной женщиной – понимание этого пришло к Галине совершенно внезапно. Галя села на табурет и внимательно, словно пытаясь угадать, в чем подвох, посмотрела на маму. Она нашла взглядом ее глаза и вспомнила, что глаза называют зеркалом души. Если глаза – это и в самом деле зеркало человеческой души (подумала Галя тогда), то зеркало маминой души было зеленоватым, в мутноватых пятнышках, какие оставляет на зеркалах долгое тревожное время. Сама же душа отражалась в этом зеркале робко, стесняясь не то своего облика, не то того, что она вообще имеет свойство отражаться.