Есть прогулки, которые ни с кем нельзя делить. В это время года, когда дня почти нет, но и ночь не кажется настоящей ночью, а лишь затянувшимися сумерками, здорово гулять в одиночестве. Все ночи, проведенные без сна в бесцельных блужданиях по таким разным и таким похожим городам, если бы эти ночи не прерывались днями, были бы одной такой волшебной прогулкой. Она сложилась бы из ночных дворов, зажатых между домами, в полусне заваливающимися друг на друга, и улиц, похожих на вынутые из земли и уложенные на бок колодцы. Под фонарями на таких улицах – под розовыми лампами, в колпаках липкого света, и под белыми лампами, в конусах холодного скользкого сияния, - иногда мерещится летящий хлопьями снег. На проезжей части дымятся колодцы, плотный белый пар колеблется над дорогой, и страшно, когда редкие машины врезаются в него, и странно не слышать при этом звука удара. А если днем была оттепель, то, когда идешь по улице, отражения этажей в лужах скользят так, словно ты не идешь, а едешь в лифте.
Одна из улиц выводит тебя на проспект, а потом ты попадаешь на мост, под которым ходят поезда. Над железнодорожным полотном, которое хорошо видно с моста, висят голубые, очень яркие прожекторы. Они похожи на замершие в воздухе инопланетные корабли – так резко отграничивается от темноты их химический свет, лежащий над железной дорогой большими геометрическими ломтями. Здорово идти или ехать по городу в это время суток, особенно через мосты. Темнота, простирающаяся вокруг, наполнена огнями, тенями и неясными очертаниями, и то, что находится близко, проносится мимо быстро, а то, что находится в отдалении, проплывает медленно. От этого кажется, что мир вращается в удивительном танце. А потом окраинный жилой район сменяется центральным, и простые улицы обращаются аллеями и широкими, ярко и разноцветно освещенными проспектами, на которые свысока смотрят бледные городские звезды. По почти безлюдному ночному городу бродят скелеты уличных кафе, между ними по рельсам крадется последний трамвай с заплаканным личиком…
И деревья. Конечно, деревья – эти спокойно дремлющие гиганты, давно расставшиеся с листвой, затаившие жизнь где-то глубоко внутри себя. Поздней осенью и зимой все деревья кажутся мертвыми не потому что на них нет листьев, а потому, что они не сгибаются от ветра. Они только шатаются, всем своим стволом, всеми своими ветвями накреняясь то в одну сторону, то в другую. Огромные ветвистые зомби. А потом, весной, из тел этих зомби лезет нечто крохотное, зелененькое, живое, которое распускается, растет и дышит. Сначала это похоже на осколок бутылочного стекла, только очень тоненькое, гибкое и все трепещет на ветру. Только потом, когда это крохотное подрастает до размера лоскутка (из сотен их, не сшиваясь, складывается целый наряд), понимаешь, что в его ветреном трепете было предвестие трепета иного. Этот иной трепет начинается тогда, когда зеленые, раскачиваясь на ветру, увлекают за собой ветви. Но до этого еще далеко, очень далеко, а пока…
А пока женщина, имя которой – тайна, женщина, имя которой – песня, имя которой – предсмертный выдох и первый крик, смотрит на свое зыбкое темное отражение в витрине и улыбается.
* * *
Дом… Многоэтажная, многоквартирная жизнь, спрессованная и расфасованная по ячейкам. В оранжевом, ненастоящем городском сумраке по фасаду расползлись тени старых развесистых деревьев. Есть светящиеся, разноцветные окна, а есть окна темные, пустые. За каждым – жизнь. И где-то там, в глубине этой загнанной в клетку жизни есть крохотная сияющая искорка – беленький огонек, одинокая звездочка, плавающая среди стен. Она не видит света, исходящего от лампочек и экранов. Ей кажется, что вокруг нее темно. Но стоит ей найти то, что она ищет, стоит ей только обрести глаза, как весь свет, настоящий и искусственный, все краски этого мира станут ей доступны. Стоит ей обрести легкие, и она сможет дышать, втягивая в себя вместе с воздухом тысячи разных запахов. Стоит ей обрести руки, как она сможет взять в ладони что-нибудь гладкое, или скользкое, или шероховатое, холодное или горячее что-нибудь – может быть, целый мир сможет взять она в ладони. И она ищет, ищет…