А там, за стенами дома, в пустом голом дворе среди скелетов старых качелей, лесенки и горки, стоит темная грузная фигура и, не считаясь со стенами, наблюдает за этим огоньком. И огонек еще не знает, что минуты его свободного парения сочтены, и никакой, даже самой скучной и унылой жизни у него не будет, и мир, подразнив своими красками и запахами, никогда не ляжет в подставленные для него ладони.
Глава 24. Бренди. Апология вечности
ЧАСТЬ V. Пределы пустоты
Он злобен, но не злобой святотатца,
И нежен цвет его атласной кожи.
Он может улыбаться и смеяться,
Но плакать... плакать больше он не может.
Н. Гумилев. «Портрет мужчины»
Глава 24. Бренди. Апология вечности
Заржавевшее солнце лежало в высокой траве. Хочешь – подойди, пни его, словно мяч…
Когда я впервые увидел этого мальчика, я сразу понял, что он должен стать моим. Ребенок, оставленный без присмотра, – легкая добыча, но не одно это привлекло меня. Глядя, как этот мальчик сидит на качелях, болтает ногами и часами разглядывает облака, я видел, каким он вырастет. Его глаза были прекрасного карего цвета, волосы были послушными и блестящими, овал лица, линии скул и нижней челюсти были очень красивыми, а подбородок маленьким, чуть женственным – все это было именно тем, чего мне хотелось. А еще он будет стройным, с красивыми плечами и чуткими руками. У него будут красивые длинные ноги, узкие бедра, нагловатая походка, требующая дорогой обуви. Ему будут к лицу пиджаки песочного цвета и белые рубашки с незастегнутыми воротничками. В жаркие летние дни он будет ходить в тонких голубых джинсах, пряча от мира свои прекрасные глаза коньячного цвета за большими стеклами солнцезащитных очков…
От этих мыслей замирало все мое существо. Это было именно то, чего я хотел. А если отец мальчика не наделает глупостей, то у меня к совершеннолетию будет весьма приличное состояние. Поймав себя на этой мысли, я понял, что уже все для себя решил. В этот момент я сам загнал себя в ловушку – я добровольно лишал себя свободы, снова брал на себя массу обязательств. Но иначе нельзя, если ты хочешь жить.
Когда ты дух, ты видишь и знаешь гораздо больше, чем ты видишь и знаешь, когда ты человек. Но при этом ты видишь все и знаешь иначе – например, прозреваешь тайные, глубинные закономерности, в ритме которых живет мир, однако не замечаешь очевидных вещей. Переход между двумя этими состояниями – процесс неприятный, иногда и весьма болезненный. Но результат того стоит, право же.
Люди так бездарно тратят свои жизни и так далеко готовы зайти, чтобы сохранить их. Это поразительно. Даже зрелые, глубоко верующие люди нет-нет да и теряют покой, предчувствуя приближение смерти. Редкие счастливцы уходят из жизни с миром. Но ведь никто из людей доподлинно не знает, что там будет хуже, чем здесь. Просто человек так устроен, что ему не нравится терять то, что принадлежит ему, досталось ли это ему благодаря его собственным усилиям или просто так. Жизнь принадлежит человеку, и, хотя он ничего не сделал, чтобы обрести ее, он считает ее своей и не захочет расставаться с ней без веской на то причины. Не жертвовать жизнью ради чего-то, защищая и утверждая то, что тебе дорого, а просто так – нет, это никуда не годиться. Смерть обидна и унизительна. Как далеко вы готовы зайти, чтобы избежать смерти, если доподлинно узнаете, что это возможно? Мы – заходим очень далеко.
Мы заходим так далеко, чтобы жить простой человеческой жизнью, что просто не имеем права тосковать или хотя бы грустить. Поэтому в нашем существовании есть нечто противоестественное, а в наших характерах есть что-то истерическое. Мы многим отличаемся от людей. Например, что бы ни случилось, люди умеют надеяться на будущее. Мы же, что бы мы ни делали, стремимся лишь вернуть однажды утраченное. Или люди, если они болеют, то сначала им плохо, потом им становится легче, после чего они умирают. Если болеем мы, то сначала нам плохо, потом мы совершаем какую-нибудь глупость, после чего умираем, мы уходим и возвращаемся – и только после этого нам становится легче. Так мы существуем. Снова и снова.
В чужом мире, в чужом теле. С целью, о которой существуют весьма смутные представления. Страшно? Жутко? Ничего подобного. Для нас это привычно. Потому что мы – дайверы ада.