Город, который мы выбираем для обитания, становится нашим. Он больше не принадлежит людям, которые живут в нем, не властным или криминальным структурам. Город отныне – наш. Мы обретаемся в нем, дышим его воздухом, говорим с ним. Мы не пытаемся им управлять. Просто пользуемся теми его возможностями, которые никому, кроме нас, в сущности, не доступны. И город понимает нас с полуслова и защищает нас. Кто мы такие? Бастарды господа, пасынки дьявола, посланники преисподней в мире людей… Да какая разница? Никого не интересуем реальные мы. Интересны мифы о нас. Причем тогда, когда мы уже кормим червей.
Мы приходим в этот мир незваными и уходим непонятыми. Под подошвами хрустят перья и птичьи кости, камни, стекла и мелкие монеты, осколки разбитых зеркал, сухие листья деревьев и мятые листы бумаги – у каждого под ногами свое прошлое. Но кто может сказать, какая часть моего прошлого все еще реальна? Я разжимаю ладонь, и в темноту улетают желтые бабочки. Это не попытка самоутвердиться и не каприз. Это мой способ сказать «до свидания» этому миру.
Каждый человек рано или поздно задумывается о зле. Не о тех трагических и неизбежных неурядицах этого мира вроде войн, болезней и голода, преступности и несправедливости, которых выдает за зло общественное мнение. Не о них, сопровождающих род людской с младых ногтей, – а об ином, глубинном, истинном, безотносительном зле, чистой разрушительной силе, эхо которой звучит повсюду, но зыбкий образ неуловим и противоречив, чтобы уверенно утверждать хотя бы его существование. С добром все немного проще: даже если этой абсолютной силы нет, хочется, чтобы она была – нужно, чтобы она была, – в нее верится несмотря ни на что. А вот существование зла – если допустить его существование – не имеет никакого оправдания. И не нужно говорить о том, что зло оттеняет добро и без одного мы не познали бы другого – это лишь жалкая попытка человеческого разума заполнить пробел в системе смыслов этого мироздания. Много и других сил, на фоне которых добро, благо будет обозначено четко и ясно. Зло для этого не нужно. Зло вообще не нужно. И именно это зачаровывает меня: если зло существует, то оно существует без каких бы то ни было причин, целей и смыслов – по крайней мере, тех причин, целей и смыслов, которые доступны человеческому сознанию. И когда я думаю обо всем этом, я ненароком улыбаюсь. И – знаете, что? – я оскорбляю мир этой своей улыбкой.
У меня ни единого шанса стать нормальным. Я же считаю окружающих ублюдками. Можно плакать от злости, мечтая стать одним из них, можно попытаться втереться к ним в доверие. Но я все равно буду считать их ублюдками. И смотреть на них я буду свысока, как меня однажды научили, с плохо скрываемой жалостью и презрением, даже если стану валяться у них под ногами. Это – навсегда.
Я, прозванный Бренди. За странное пристрастие выбирать себе в качестве сосудов для обитания юношей с красивыми карими глазами – но почему бы и нет? Каждый из нас приходит в этот мир со своими маленькими слабостями. Мальчик, которого я выбрал на этот раз, – когда я смотрел на него, меня охватывало непреодолимое желание. Такое желание лежит дальше желания близости с кем бы то ни было. Это желание стать человеком, на которого ты смотришь. Апофеоз любви.
Прежде чем овладеть им, я подолгу наблюдал за ним. А он любил подолгу смотреть на траву – на то, как в ней копошатся насекомые и как она становится полосатой из-за того, что силуэты листьев и стеблей накладываются друг на друга. Тогда темно-красный забор отступал в темноту, а потом и вовсе исчезал из поля зрения, и если не поднимать головы, можно было легко поверить в то, что забора нет совсем, а дом стоит на холме, за которым там, вдалеке, протекает волшебная, самая обыкновенная человеческая жизнь.
Его звали Костя, ему было семь лет, и он жил в большом загородном доме со склонной к истерии матерью и призраком вечно занятого, вечно отсутствующего отца. У него было море игрушек, велосипед и воспитательница, приходящая каждый день, – молодая невзрачная женщина с тихим голосом и прохладными руками. Она была улыбчивая, но словно выгоревшая: серый пепел изнутри покрывал радужки ее глаз. Еще у мальчика была своя комната. Весь дом и двор, огороженный двухметровым малиновым забором из листового гофрированного железа, тоже были в его распоряжении. У него даже была собака. Здоровенный цепной ротвейлер появился в доме раньше, чем мальчик родился на свет. Пес не любил никого, кроме хозяина, которого не любил даже, а обожал всем своим тупым и преданным собачьим сердцем. От этой собаки, рвущейся с цепи и заливающейся лаем по любому поводу, мальчик старался держаться подальше. Поэтому, можно сказать, собаки у него не было. Но попросить щенка было нельзя. Он попросил котенка – ему купили кролика, породистого, пушистого, как мамина шапка, глупого и скучного. Мальчик выпускал кролика побегать по комнате, кролик гадил на ковер, приходила домработница и убирала за ним. На этом развлечение заканчивалось. Кролика нельзя было даже покормить – он ел слишком быстро, с каким-то остервенением, словно постоянно голодал, и мог укусить.