С друзьями у Кости было почти так же, как с собакой. Они как бы были, но их как бы не было. В коттеджном поселке, где он жил, ребятишек хватало. Они общались, ссорились и мирились, катались вместе на велосипедах, брязгались в пожарном пруду, где было мелко даже лягушкам, жгли костры в рощице из трех десятков деревьев, чудом уцелевших при строительстве поселка, – рощицу любили и называли лесом. Часто дети ходили играть друг к другу во дворы. У Димки со Второй (улицы в поселке номеровались) во дворе был шалаш, у Аньки Коросовой с Пятой – площадка для игры в бадминтон и домашняя мороженица, у толстого Эрика с Восемнадцатой – бассейн. Мальчик ходил играть с другими детьми, а они приходили к нему. Они выпускали кролика на лужайку или качались на больших качелях, если было не очень жарко (в голом, без единого деревца дворе качели стояли на самом солнцепеке).
Но мальчик быстро уставал от игр, шума и гомона. Он скучал и, если была возможность, уходил домой. Дома он чувствовал себя гораздо лучше. Точнее, не совсем дома – в маленьком дворе за ним, где между плитками прорастала трава, а игрушки валялись, никогда никем не убираемые. Дом словно обнимал этот крошечный задний дворик, и солнце в него заглядывало только поздно вечером, делая серые плитки розовато-оранжевыми. На закате от растений в кадках тянулись длинные темные тени, похожие на странных, удивительных существ, а большой куст сирени словно оживал и шевелился, ежась в остывающем воздухе. Заржавевшее солнце лежало в высокой траве. Хочешь – подойди, пни его, словно мяч…
Там, в этом дворе, я и заговорил с ним впервые. Мне нужно было, чтобы мальчик привык ко мне, чтобы не сопротивлялся, когда я попытаюсь проникнуть в его сознание. Я не такой сильный, как Кристина, и не могу поглотить чужое сознание. Я уступаю даже Лоле, хотя я старше ее, и не могу просто вытеснить прежнюю душу из тела – тут уж ничего не поделаешь, кому что от природы дано. Поэтому, если я хотел заполучить этого ребенка, мне следовало действовать очень осторожно. А я хотел…
Он оказался более легкой добычей, чем я думал. В то время его родители разводились, отец твердо намеревался оставить неверную якобы жену без гроша в кармане; если оба родителя были дома, то неизменно начинался скандал. Когда же бракоразводный процесс завершился, отец, считавший себя не достаточно отомщенным, решил заставить бывшую супругу страдать по-настоящему и фактически отнял у нее сына. Та, не успокоившись, дважды пыталась выкрасть ребенка, но его всякий раз возвращали домой и запирали в четырех стенах. Маленький Костя превратился в средство, с помощью которого когда-то любившие друг друга люди снова и снова причиняли друг другу боль.
Родители все время беспокоятся о том, что с ребенком может что-то случиться. Их ошибка в том, что они, если ничего не замечают, то, как и большинство людей и в других ситуациях, думают, что все в порядке.
Они любят нас, но не могут сделать нас счастливыми. Искренне, от всего сердца желая нам добра, они калечат нас. Они кромсают и уродуют наши души, думая, что поступают правильно. Они хотят, чтобы мы были счастливы, даже когда издеваются над нами. Как хорошо, что они верят в то, что помогают нам! Как хорошо, что последствия их действий наступают только потом, а они так и не понимают, что наделали! Если бы они все понимали и осознавали, они никогда не простили бы себя. Но на самом деле они не так уж и виноваты – ведь их родители делали с ними все то же самое. И они тоже желали своим детям всего самого лучшего.
Продлилось, впрочем, это все не очень долго: доведенная до отчаяния мать попыталась расцарапать бывшему супругу лицо на глазах у сына, и отец Кости не преминул воспользоваться этим, чтобы ограничить ее в родительских правах. С этого времени жизнь мальчика стала чуть спокойнее. Однако в связи со всем пережитым никого не удивило, что у него завелся воображаемый друг, который хулиганил, ломал игрушки, а однажды отравил крысиной морилкой ненавистную отцовскую собаку. Когда Костю попытались «вылечить», у него случилась сильная истерика, во время которой я и проник в его сознание и укоренился в нем. Мне не сразу удалось подавить сознание мальчика – я говорил, я не такой сильный, как другие. Так что иногда он, усыпленный внутри моего я, просыпался, приоткрывал глаза и даже пытался вмешиваться в то, что я делал. Пару раз он пытался вернуть контроль над своим телом и разумом, и я слышал его голос – точно так же, как когда-то внутри своей головы он слышал мой. Иногда, сосредоточившись, я даже мог увидеть внутри своего собственного сознания маленького насупленного мальчика, в пиджачке и синих шортах, сидевшего на табурете, положив руки на коленки. При желании я мог даже поговорить с ним. А иногда, когда я сильно чего-то пугался, он врывался в мое сознание и пытался вмешаться в происходящее, как иногда поступал я сам в его детстве. Но годам к четырнадцати это прошло.