Я появился на свет и все это время ждал, когда же мои спутницы догонят меня. И вот настал день, когда одна из них появилась. То есть, я почувствовал, понял, что она появилась. Что она – моя единственная – здесь.
Этот мир сработан так ладно – словно, скажем, часы или музыкальная шкатулка. Только попади внутрь, твое существование не останется незамеченным. Если ты колесико или винтик, подходящий к механизму, ты будешь трудиться в нем, пока не износишься. Если какая-то лишняя, бесполезная деталь, будешь болтаться в корпусе, но только угоди между зубьев, нарушь работу механизма – тебя вытащат и выбросят. Просто так существовать внутри мира нельзя. Но в этом тоже нет ничего страшного, правда. Уж я-то знаю, что говорю.
Это случилось вечером в пятницу. В тот день я задержался в головном офисе отцовской компании. Небольшое здание, выстроенное по прекрасному индивидуальному архитектурному проекту, снаружи являло собой олицетворение надежности и современности. А внутри оно было набито клерками-неудачниками с мечтами, унижающими человеческое достоинство. Я не любил здесь бывать, но отец настаивал на том, чтобы я вникал в механизмы работы компании, которую я, по его замыслу, должен был унаследовать. Механизмы же в это время вплотную подходили к осознанию ущербности своего существования.
- Я не железный! – Олег всплеснул руками и возвел очи горе. – Я не могу столько работать! Мне нужен отдых!
- Ну, разумеется! – Геннадий Аркадьевич, не старый еще начальник отдела откинулся на спинку своего скрипучего кресла и хрипло захохотал. – Вот только заснуть во время выступления шефа на совещании было плохой идеей! Но если бы ты не всхрапнул – он бы ничего не заметил. Тебя подвел храп!
Олег вздохнул.
- Да, да… Интересно, он долго будет на меня сердиться? Я рассчитывал на премию в конце месяца. Теперь мне ничего не светит, так?
- Кто ж его знает… - Геннадий Аркадьевич поскрипел креслом, сровнял стопку бумаг на столе, захлопнул большую черную папку, в которой они лежали. Попытался завязать тесемки – тех не хватило.
- Эй, Костя! – окликнул он меня.
Я стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на заштрихованную дождем улицу. Я слушал мир – в нем явно происходило что-то особенное. А Геннадий Аркадьевич меня отвлек. Я обернулся. Увесистая черная папка, накреняясь, тянула в мою сторону острый уголок. На запястье Геннадия Аркадьевича, показавшемся из-под манжеты, виднелись часы.
- Ты собирался спуститься к пиарщикам. Захвати это заодно.
Четверть пятого. Рабочий день до шести. Еще полтора часа – но хоть хватай пальто и беги отсюда прямо сейчас, беги быстрее, а то… просто беги.
- Да, конечно, - я взял папку.
Лампы в коридоре в целях экономии горели через одну, отчего казалось, что коридор сконструирован из огромных коробок, у которых нет крышек и дна – темная коробка, за ней светлая, за ней темная, потом снова светлая и снова темная… Пустой коридор с двумя рядам дверей выглядел из-за этого очень длинным. Квадратное окно в конце него, через которое в здание заглядывало дерево и любопытный сиреневый уличный фонарь, казалось находящимся на другом краю земного шара.
«Надо было надеть пиджак», - подумал я. Прохладный коридор вытягивал тепло тела сквозь тонкую ткань рубашки, воздух при ходьбе холодил руки.
Через приоткрытую форточку доносились звуки улицы. Я свернул на лестницу – выход на нее располагался перед последней парой дверей. Лестница представляла собой шесть пролетов, идущих вдоль одного огромного окна, – задумка архитектора, украсившего так фасад здания. Я спустился на один пролет, удивляясь тому, что здесь вовсе нет света: экономия экономией, но ведь так и шею свернуть можно! – да так и застыл, едва повернув, чтобы спуститься еще ниже…