- Хотите сказать, многие умеют так и…
Он не договорил – гость глубоко и выразительно кивнул. Себастьян выдохнул.
- Я… Я вам не верю. Это же колдовство, это страшный грех и я… Это же невозможно!
Гость демонстративно приподнял брови в удивлении.
- Ты что, не веришь в чудо воскресения?
Лицо юноши было таким смущенным, что священник снова рассмеялся.
- Все люди такие, - произнес он со странной нежностью в голосе. – Они верят в чудеса, но постоянно требуют что-то доказывать… Ладно, - он прямо взглянул на пленника. Глаза его смеялись. – Я же знаю, почему ты здесь оказался, Себастьян. Это похвально. Но пусть это будет тебе уроком…
Он поднял руку – Себастьян шарахнулся от нее, как ошпаренный. Он хотел закричать, позвать надзирателей, но голос отказал ему, в горле как будто бы встал комок, невозможно было даже сглотнуть или вдохнуть. Гость между тем пошевелил пальцами – рука его висела в воздухе, словно он управлял марионеткой, к которой были протянуты невидимые глазу нити. И юноша с удивлением и ужасом ощутил прикосновения к своему телу. Ни плащ, ни одежда не были им помехой! Он попытался стряхнуть их с себя, как крыс или дурных насекомых, но ничего не получалось. Невидимые руки – не одна, а десятки рук! – прикасались к нему, трогая, лаская, надавливая в самых незащищенных местах. Не было никакого спасения от этих прикосновений. Себастьян попытался молиться, сбился, начал сначала, сбился снова, просто закричал в надежде, что кто-нибудь из надзирателей услышит его крик и придет на помощь. Но тщетно! Более того: разум уплывал в теплую мягкую даль, теряя контроль над телом, и то, что происходило с ним, все это страшное, мерзкое, унизительное, с каждой минутой было все приятнее и приятнее. Юноша крутился и извивался в тряпках, служивших ему постелью, и не знал, куда деть собственные руки, и не понимал, как это все остановить… Тепло, затягивающее его сознание, становилось все горячее и вдруг вспыхнуло яростным костром внизу живота – так, что Себастьян снова не сдержал крика. Ему захотелось вырваться, освободиться, разрешиться от распирающего его чувства, но миг облегчения не наступал, а наслаждение только нарастало, обращаясь в пытку. Время тянулось невыносимо медленно, оно тоже было горячим, раскаленным, и тоже прикасалось к его телу, оставляя на нем огненные следы. В какой-то момент Себастьян понял, что это не кончится – нет, не кончится! – что бы он ни делал, как ни пытался… Все сильнее, все жарче, все невыносимее – он сунул в рот руку и до крови прикусил ее, но и это не смогло его отвлечь. И странно, странно и страшно это было – сходить с ума от желания близости, когда рядом не было ни одной женщины, да так, как в присутствии ни одной женщины он с ума еще не сходил. Даже мысли, их мягкие, нежные образы, которые он пытался вызвать в своем полыхающем сознании, чтобы наконец разрешиться, не помогали. Они просто не появлялись! А был – в мыслях и наяву – этот церковник, этот дьявол со смеющимися глазами, этот… этот… Кто? Какая разница. Юноша был готов вступить с ним в связь. Пусть сделает с ним все, что хочет. Только бы эта мучительно-сладостная пытка закончилась. Только бы он сам захотел этой близости – только бы он снизошел…
Церковник поднялся. Мягко покачнувшись, прошелестела ткань его сутаны. Послышались шаги – гость направлялся к двери. Изможденный, мокрый от пота, Себастьян провожал его взглядом, умоляющим о сострадании. У двери гость обернулся.
- Помни, ты согласился, - произнес он. А потом постучал в дверь костяшками пальцев – два раза, потом еще три.
Отрыли сразу. На пороге показался местный дознаватель. Тот самый, который…
- Брат Майкл… Прошу… Да, как мы и договаривались… Нет, нет. Он будет умолять тебя, вот увидишь… Право же, не стоит. Еще увидимся. Доброй ночи.
С этими едва слышно произнесенными словами гость исчез. Дверь было закрылась за ним, но распахнулась снова, впуская совсем иного посетителя…
На следующий день к Себастьяну, сломленному и опустошенному, снова пришли. На этот раз их было несколько, и действовали они быстро, без стеснения и в какой-то мере даже грубо. Они принесли с собой лохань, мочало и много теплой воды. Юношу выпростали из кокона тряпья, вымыли, одели в свежую и довольно дорогую одежду, причесали и вывели из темницы. Был поздний вечер, и мира, на который Себастьян так хотел взглянуть в последний раз, он не увидел. Только небо – далекое темное полотно, изрешеченное тысячами крошечных дырочек, да краюха убывающей луны.