Его вывели из тюрьмы и усадили в повозку. По дороге ему стало плохо, и он завалился на одного из провожатых. Тот брезгливо отпихнул его локтем, и Себастьян завалился назад. Когда прибыли к месту казни, он захотел увидеть костер, на котором ему предстоит сгореть – он уже не верил ни в Бога, ни в дьявола, ни в обещания странного священника, верил он только в пламя, из которого вышел и которое теперь должно было его поглотить. Но перед глазами стоял туман, лица людей и их фигуры обратились в блеклые пятна, голоса звучали словно через вату, которой заткнули уши. Выйти из повозки и дойти до столба Себастьян уже не мог, ноги не держали его. Провожатые взяли его с двух сторон и поволокли, проклиная малахольного еретика. А к столбу они привязывали и вовсе уже бездыханное тело, хотя не подозревали об этом.
Себастьян проснулся от запаха. Где бы он ни находился, пахло так, будто всего минуту назад здесь пронесли маленький открытый бочонок с луговым медом. Открыв глаза, Себастьян обнаружил себя лежащим на большой пышной постели под балдахином. Недалеко от постели было окно, за которым, кроме серого неба в белесых жилочках, ничего не было видно.
Контраст между маленьким светлым окном и полумраком, царившим в комнате, был такой сильный, что он не сразу заметил молодую женщину, сидящую у окна, около самой стены. Но та, вероятно, наблюдала за ним: стоило ему только пошевелиться, как она торопливо поднялась, подобрала платье, подбежала к постели. Со смешанными чувствами тревоги и надежды она заглянула в лицо Себастьяну. Он с усилием сфокусировал не ней взгляд и попытался улыбнуться. Женщина расплакалась. Она плакала долго, навзрыд, но не заламывала руки и не причитала – просто опустилась на пол рядом с постелью и уронила лицо в пышную перину. Себастьян постарался пошевелиться, даже привстал и, потянувшись, сумел положить ладонь на плечо женщины.
- Не… не надо… плакать… - прошептал он чужим, незнакомым голосом. Его едва вернувшееся сознание услужливо напомнило ему о договоре между ним и священником и дало понять, что все, о чем говорил дьявольский церковник, произошло. – Я… буду заботиться… о тебе.
- Не надо мне твоей заботы! – взвизгнула женщина. Заплаканная и разгневанная, она была, как ни странно, очень красивой в этот момент. – На кой черт ты мне сдался! Дурак, ой дурак! Ненавижу! Ненавижу его!..
И она снова залилась слезами.
- А я… все равно… Я все равно буду заботиться о тебе, - повторил Себастьян.
Поглощенная горем, болью и обидой, женщина не слушала его. Себастьян понял, что он не тот, кого она рассчитывала увидеть в этом теле – новом, теперь принадлежащем ему. Но он ничего не мог с этим поделать. Он понятия не имел о том, какие отношения были между дьявольским церковником и этой женщиной, что их связывало, кого он должен ей заменить. Но, получивший второй шанс прожить свою жизнь, он с благодарностью принял на себя эти обязательства и решил, что будет исполнять их, сколько потребуется. Жизнь – значит, целую жизнь. Вечность – значит, целую вечность.
* * *
Убедившись в том, что ритуал прошел успешно, один очень уважаемый священнослужитель вздохнул с облегчением. У него было очень много планов, и теперь он наконец-то сможет ими заняться. Волею судеб его благополучие и даже жизнь ныне находились в опасности – ну, что ж, этого следовало ожидать, у владеющего большой властью всегда найдется много завистников, а этот человек порою смел диктовать свои условия даже королям. За глаза его называли «старым дьяволом», и это прозвище, хотя и льстило ему, теперь могло сыграть с ним дурную шутку. Впрочем, все это не имело большого значения: планы его простирались гораздо дальше этой его весьма скромной по его мнению человеческой жизни. И пора, в самом деле было пора приступать к их реализации – вон уже и среди прислуги шпионов полно, переписку читают, обыски были в кабинете в его отсутствии, того и гляди коллеги в объятья к «дочери мусорщика» отправят… А, к черту их всех. Ни умения, ни фантазии.