- Пойдем к девчонкам, - сказал Бренди и направился к лестнице.
На пристани было темно, словно в лоне первозданной тьмы. По незамерзшей реке проносились порывы ветра. Ветер колыхал огни на противоположном берегу, по воде тянулись длинные зыбкие дорожки. В дугу выгнулась кошачья спина моста, лапам было мокро в воде. Мост рад был бы убежать, наверное…
- Ты оле-ень! – хрипловато пропела одна из девиц, и тут же раздался взрыв хохота.
Подружки Кристины сидели на лавочке и смеялись, они были пьяны. Лолы среди них не было.
- Давай угоним карусель!
- Это не карусель, это оленевозка!
- Ты оле-ень! Я оле-ень!..
- Ты чего? Оленевозка – это автобус! Карусель… Оленекаталка!..
Кристина тоже была нетрезвой: ее пошатывало и она постоянно терла нос. Как только мы спустились, она отбросила сумочку и повисла у меня на шее, лепеча что-то. Я обнял ее и попытался усадить на ступеньку лестницы, но она вдруг тихо и отчетливо, словно заговорщица, спросила у меня на ухо:
- Игорь, у тебя камера с собой?
Я немного опешил, но ответил:
- Да.
- Пошли… Дефачки, мы сейчас! – громко сказала она и потянула меня за рукав куртки. Все еще пошатываясь, она тянула меня, пока мы не перестали слышать смех за спинами, пока наша пара не скрылась в темноте – и тогда Кристина, сжав рукав моей куртки в мертвой хватке, рванулась вперед.
- Бежим, быстрее!
Я споткнулся, чуть не упал от такого рывка. Но, совершив пару немыслимых пируэтов, я все-таки удержался на ногах и побежал за Кристиной – не отставая. И не думая о том, как она бежит в обуви на каблуках.
Мы быстро достигли моста. Но вместо того чтобы подняться по лестнице, Кристина, спрыгнув в снег, потянула меня вниз, под мост, по какой-то тропинке, которую видела она одна. Вскоре мы были за мостом, по которому вовсю носились машины и даже прогрохотал трамвай. Кристина продралась через кусты и вытянула меня на небольшой пляж, покрытый нетронутым снегом, который подсвечивала иллюминация моста.
- Поснимай меня, - сказала Кристина. От алкоголя не осталось и следа.
- Прямо здесь?
- Ну да. Чего ты так на меня смотришь? Прямо здесь! – и она, распахнув пальто, крутанулась вокруг своей оси и, как подкошенная, рухнула в снег, раскинула руки. – Снимай со вспышкой. На фотографии будет казаться, что вокруг сплошной мрак, а я лежу в белых волнах этого мрака. Попробуй. Мы так с подружками уже фоткались, но фотик был плохой, все расплывалось. Твоя камера должна потянуть.
Я понял ее замысел и полез за фотоаппаратом.
Она позировала мне сначала впопыхах, словно боялась опоздать куда-то, потом расслабилась и стала двигаться медленнее, пластичнее. Это было очень красиво, и чем дольше это продолжалось, тем было красивее: словно воздух вокруг загустел, а Кристина танцевала древний магический танец.
Когда одежда вымокла, Кристина стала замерзать и запахнула пальто.
- Все, выключай камеру. И иди сюда.
И она, притянув меня к себе, поцеловала меня в губы. Почему-то это показалось мне более интимным, чем все, что было между нами до этого. Я с каким-то суеверным ужасом понял, что счастлив, хотя и устал безумно.
- Я люблю тебя, Кристина, - прошептал я, сдаваясь. – Ты ведь этого хотела, да? Вот, все… Я люблю тебя.
Мы занимались любовью прямо в снегу. Снег был горячим, но почти не таял, словно и вправду был белыми волнами мрака, качавшего нас.
Когда мы вернулись к ребятам, веселье было в самом разгаре. Бренди мастерски развлекал девчонок, млеющих в лучах его великолепия. Увидев, что Кристина довольна, он улыбнулся мне.
- Бренди, как тебя на самом деле зовут? – спросил я вдруг.
- Константин. А что?
- Да так, ничего. Спасибо.
- За что? – удивился он. Или нет – не удивился, усмехнулся. Усмешка была очень знакомая – она у них одна на всех. На всех троих, кого я знал.
- А вы с Лолой и Кристиной не родственники? – спросил я.
- Разве что сводные братья и сестры по отцу, - подмигнув, ответил Бренди. – Все мы дети Господни.
* * *
Я спал, и мне снилось небо. Это было глубокое, наполненное облаками небо – то самое небо, которое хорошо видно с моста над широкой рекой или с крыши над городом. Это было то самое небо, которое бывало в едва существовавшем, почти забытом детстве, когда его было хорошо видно из высокой травы, словно оно было на расстоянии вытянутой руки.