Небо на расстоянии вытянутой руки похоже на обычное небо, только на расстоянии вытянутой руки. Просто синь, в которой болтаются радужные куски чего-то белого – разорванная плоть доканавшего людей Бога. На закате все это персиково, потом розово, потом сиренево – я знаю, я видел небо близко, так близко, что хочешь – встань на цыпочки и поторкай пальцем, и ничего тебе за это не будет, только палец станет мокрым, как будто бы небо его облизало. Небо – половина мира, в котором ты живешь. Верхняя половина. Крышечка. Эмалированная плошка – помнишь смешной рисунок из учебника географии? – которую в попытке познания Вселенной нужно пробить головой. Давай, начинай делать это…
Лохматое, вихрастое, небо было как выдох: наполненное огромными облаками, оно казалось еще больше, чем обычно. Небо спускалось, и с каждой секундой становилось все ниже, и солнце – большое красочное пятно – было придавлено к глади воды. Мне было страшно: растечется же, лопнет и растечется этот радужный, радиоактивный яичный желток.
В моем сне я снова стоял на мосту, но мост был другим. Не тем уютным узеньким мостом, протянутым низко над речушкой, полной лилиевых листьев и головок отцветших кубышек. Этот мост был железобетонный, костистый, жилистый. Он сцепил два берега, которые я почти не видел, и держал их, не отпуская. По мосту проносились автомобили, я слышал шум их двигателей и колес позади себя и будто бы видел их приглушенные сном цвета сквозь собственный затылок. Людей не было видно: люди стерлись, рассеялись, растаяли. Не было больше людей. Был только я, но это не тяготило меня. Я знал, что это не продлится долго.
Людей не было, но еще был город, знакомый и незнакомый одновременно. Он расползался в обе стороны прочь от реки, и ломаные линии проводов были словно кардиограмма города на мониторе неба. Я стоял на мосту, и птицы метались сверху и снизу, и кипы облаков снизу были темнее, чем сверху… Сколько раз я замечал: небо в облаках кажется больше чем просто небо, чистое небо. Когда наверху нет ничего, неба мало: это пустой купол, бесплодное бесплотное пространство. А вот когда, как сейчас, над городом огромные облачные глыбы, разбухшие от влаги громады, изнуренные собственной тяжестью, теснят друг друга, едва не продавливая крыши домов, тогда понимаешь, сколько над тобой неба. Много, много разного неба: мятая ткань, мокрая шерсть, в которую завернулось лениво плывущее к западу солнце…
Небо, созданное в равной степени для бескрылых и крылатых существ. Оно снилось мне, и я в этом сне почти что видел опустошенные лица ангелов с глазами, истекающими болью, страхом, стыдом, любовью, похотью, состраданием к угасающему миру. К миру, где уже никогда ничего не случиться. К моему и твоему миру.
Вдруг я увидел, как взметнулся и юркнул в щелку между двумя облаками возникший откуда-то самолет – он то ли приснился мне, то ли вырвался на секунду из моей памяти о том, чего никогда еще не было, и пропал в стороне, противоположной заходящему солнцу. Реверсионный след самолета разрезал плоть неба надвое: вот этот кусок тебе, этот – мне. Но след исчез, и небо снова едино, отныне и вовеки наше небо, аминь…
Я спал долго и проснулся поздно. Пространство комнаты заполнял серо-сизый полумрак, похожий на нерассеявшийся дым сигарет без запаха. Я завозился в постели и вдруг сообразил, что нахожусь не дома у родителей и даже не в своей комнате в общежитии, а в квартире Кристины. Точно, вчера ведь мы уже далеко за полночь пришли сюда, сил идти домой не было, и я завалился спать.
Кстати, я неправильно называю эту квартиру Кристининой. На самом деле ее владелец Бренди, а ему, насколько мне известно, она досталась от матери, которая здесь почти не жила. Ей в свою очередь купил ее муж; а до этого квартира была забрана за долги у какого-то предпринимателя, быстро разбогатевшего и так же быстро разорившегося – Бренди как-то говорил об этом. Владельцы сменялись, никто так и не сумел обжить квартиру по-настоящему. Так что иногда мне кажется, что хозяев у этого дома нет вообще. Квартира большая, пустая, неуютные, холодные тени бродят по комнатам. В пустоте скрывается множество вещей. Но вещи тоже пусты – они лишь формы. Пустое пространство, разделенное контурами: линиями и плоскостями – на части.