Здесь, в этом странном заключении, мне совсем не было плохо. Разве что скучно. Поэтому я иногда развлекался тем, что заставлял себя думать, что цветная настоящая жизнь где-то там, вдали, на самом деле не впереди меня, а подо мной, а я парю над ней во тьме, как луна или ночное облако. Или, наоборот, что это все надо мной, а я лежу внизу и смотрю вверх, словно со дна реки. Внушить себе такое восприятие пространства было непросто, к тому же потом я, если не сосредотачивался на этих мыслях, рано или поздно возвращался к своему обычному положению. И что бы я ни делал, я не мог приблизиться к тому блеклому светлому пятнышку вдали. Я не уставал, но иногда засыпал в этой темноте, и в ней же просыпался. Не было ни голода, ни жажды.
Не было ни надежды, ни сожалений.
Иногда я думал о том, что уже умер и попал в ад. Эта мысль не вызывала у меня никаких эмоций, и это подтверждало мое предположение. К тому же, это правда могло случиться: допустим, меня убила кислота, которой я добровольно наглотался, или я захлебнулся собственной рвотой, не приходя в сознание. А что я видел в своих посмертных галлюцинациях – какая разница… Но, может, эти мысли не вызывали у меня никакого эмоционального отклика, потому что я все-таки не верил в то, что умер. Интересно, - думал я, - а когда я действительно умру, я буду думать и рассуждать так же?..
- А ты вообще не думай об этом, - сказал Бренди. – Лучше представь себе, что ты бабочка. Бабочка же рождается из куколки, верно? А куколка получается из гусеницы. В каком-то смысле гусеница и куколка – это прошлые жизни бабочки. И если бабочке предстоит умереть, она может рассуждать так: да что в этом страшного, я делала это уже дважды. Сделаю еще раз, подумаешь! Интересно, что будет дальше. Может быть, бабочки вообще не верят в смерть. Для них ее просто не существует. Кстати, в Древнем Египте и еще много где бабочки были символом человеческой души. Если ты так боишься смерти, то почему бы тебе не думать, как бабочка? Ты не умрешь, ты просто превратишься во что-то другое. И узнаешь, что будет дальше…
Мне хотелось бы усмехнуться в ответ на эти слова. Но у меня больше не было рта, не было лица, на котором мог бы располагаться рот, не было головы, на которой могло бы быть лицо… И здорово было бы осознать весь ужас этого и сойти с ума, но я лишь парил в темноте, глядя из нее на далекую разноцветную настоящую жизнь, которую и разглядеть-то толком не мог – скорее додумывал… И вдруг мне пришло в голову, что, в сущности, ничего не изменилось: я и раньше, всю свою жизнь смотрел на жизнь других людей из какой-то неизбывной темноты, толком не видел этой жизни, но додумывая, домысливая ее, вынуждая себя видеть ее такой, чтобы ее недостижимость причиняла мне боль. Эта мысль была как откровение. Я понял, что если и в самом деле умру, это ничего не изменит. Если я хочу, чтобы хоть что-то изменилось, я должен что-то сделать сам.
Помню, что дошел до этой мысли и надолго остановился на ней, не зная, как двинуться дальше. Я как будто бы на какое-то время разучился думать. А потом я вдруг заметил, что высвеченное пространство впереди меня стало как будто бы больше и ближе. Я стал наблюдать за ним, и действительно: оно увеличивалось и приближалось, и фигуры в нем становились четче и объемнее, и звуки стали различаться лучше. А самым удивительным было то, что мне не нужно было ничего делать – пространство надвигалось на меня само. Тем не менее, окрыленный какой-то нелепо-детской радостью, я подался ему навстречу и мягко, бестелесно выплыл в этот свет и цвет, в эти звуки и в эту жизнь… и наконец-то открыл глаза.
Голова кружилась, и я, вспомнив старый, наверное, как мир, прием, спустил одну ногу с кровати, на которой лежал, и уперся стопой в пол. Кружение притихло. Пол оказался холодным. В комнате было темно, но через дверной проем проникало достаточно света, чтобы я мог узнать интерьер – да, мне уже приходилось просыпаться здесь, и не раз. Я был в квартире Бренди. И я был не один: до моего слуха доносилось несколько голосов. Поднявшись с кровати, я пошел на свет. Он горел на кухне и широким пластом падал в коридор за порогом комнаты. Я миновал коридор и, жмурясь, остановился в кухонном дверном проеме. За столом сидели трое: Лола, Кристина и незнакомый мужчина. Они что-то обсуждали, но при моем появлении замолчали как один. Я понятия не имел, как здесь оказался и что вообще происходит, поэтому выдал только: