Он огляделся. Его проникновение в резиденцию президента, похоже, осталось незамеченным. Стараясь держаться в тени кустов или построек, он пробрался к главному входу и проскочил в здание.
В большом фойе с искусственными пальмами и толстыми коврами никого не было. Направо был вход в банкетный зал, но это Каминского тоже не интересовало. Он направился к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Когда он уже поднялся на середину лестницы, то услышал в фойе чьи-то шаги. Петр слегка повернул голову и краем глаза заметил прошедшую из служебного помещения в банкетный зал горничную. Это было не страшно. Гражданский контингент привык к тому, что военные из охраны постоянно меняются, и никогда не задавал им вопросов.
Петр поднялся на второй этаж и прошел в длинный коридор. Эта территория была для него малознакома. Он знал, что здесь находятся спальни для гостей, спальня самого президента, его кабинет, но что именно находится за той или иной дверью было для него тайной за семью печатями. Он начал пробовать все двери подряд.
Первые две оказались закрытыми, а когда он подошел и взялся за ручку третьей, то услышал за спиной строгий женский голос:
— Что вам здесь надо, молодой человек?
Он обернулся и увидел пани Бенеш. На ней был шелковый китайский халат с серебристыми и золотыми драконами.
— Извините, пани, — смущенно заговорил Каминский, — мне нужен пан президент. Мне обязательно надо подать ему прошение.
— Пана президента нет здесь, — уже не так строго ответила пани Бенеш, — Он еще рано утром отправился в Лондон. Сейчас война, и он работает даже по воскресеньям.
Лицо Каминского отразило целую гамму чувств. Здесь была и растерянность, и досада, и отчаяние.
— Пани Бенеш, — дрожащим голосом попросил он, — может быть, вы не сочтете за труд передать ему мое прошение.
Он запустил руку во внутренний карман шинели и достал оттуда обычный почтовый конверт.
— Вам надо подать его через вашего командира, — ответила пани Бенеш, стараясь, чтобы это прозвучало строго, — в крайнем случае, обратитесь в канцелярию правительства. Пан президент обязательно рассматривает все прошения, которые приходят на его имя.
— Я это знаю, — почти плаксиво заговорил Каминский, — но мне это надо срочно. Мне надо очень срочно.
Это прозвучало по-детски наивно, но, в то же время, в этих словах, да и во всем облике Каминского чувствовалась такая мольба, что в пани Бенеш проснулись материнские чувства.
— Хорошо, — кивнула она, — давайте его сюда.
Каминский бережно передал ей конверт.
— Вы очень добры, пани, — пролепетал он, — У вас очень доброе сердце. Когда будете передавать это прошение, замолвите за меня словечко.
— Я же не знаю, что в этом прошении, как же я могу замолвить за вас слово, — сказала она так, как объясняют ребенку, почему нельзя тыкать пальцем в пламя свечи. — К тому же, я не вмешиваюсь в дела правительства.
— Большое вам спасибо, пани, большое спасибо, — пролепетал он, — До свидания, пани.
Каминский развернулся и пошел к лестнице. С лестницы он спускался уже вприпрыжку, перескакивая через две ступени, и напомнил пани Бенеш ребенка, который покончил с трудным и неприятным делом.
Из резиденции президента Каминский вышел уже через калитку. Его никто даже не попробовал остановить.
Тем же путем, что и вчера, он вернулся к себе в казарму. Как он и предполагал, за все воскресенье никто не заметил его отсутствия.
Прага, 16 ноября 1941 года
Сидя за столом, Гейдрих перебирал пачку документов и одни подписывал, другие откладывал в сторону. Наконец, он наткнулся на документ, который привлек его внимание несколько дольше остальных.
— Вы хотите отпустить Тюммеля? — обратился он к стоящему в ожидании рядом со столом Франку.
— У нас нет веских доказательств его вины, — коротко ответил Франк.
— И стоило тогда затевать всю эту чехарду и склоку с абвером?
— Как мне сказал следователь, который занимается этим делом: «Мы выпускаем его, чтобы он показал нам, где лежат улики».