Там штору кожаную спуститдремота, рано подоспев,и чутко в стукотне и хрустеотыщет правильный напев.
И кто не спит, тот глаз не сводитс туманных впадин потолка,где под сквозящей лампой ходиткисть задвижного колпака.
Такая малость — винт некрепкий,и вдруг под самой головойчугун бегущий, обод цепкийсоскочит с рельсы роковой.
И вот по всей ночной равнинестучит, как сердце, телеграф,и люди мчатся на дрезине,во мраке факелы подняв.
Такая жалость: ночь росиста,а тут — обломки, пламя, стон…Недаром дочке машинистаприснилась насыпь, страшный сон:
там, завывая на изгибе,стремилось сонмище колес,и двое ангелов на гибельгромадный гнали паровоз.
И первый наблюдал за паром,смеясь, переставлял рычаг,сияя перистым пожаром,в летучий вглядывался мрак.
Второй же, кочегар крылатый,стальною чешуей блистал,и уголь черною лопатойон в жар без устали метал.
1925
СВЯТКИ
Под окнами полозьяпропели, — и воскресна святочном морозесеребряный мой лес.
Средь лунного туманая залу отыскал.Зажги, моя Светлана,свечу между зеркал.
Заплавает по тазудрожащий огонек.Причаливает сразуореховый челнок.
И в зале, где блистаетпод люстрою паркет,пускай нам погадаетнаш старенький сосед.
Все траурные пикинакладывает онна лаковые ликиоранжевых бубен.
Ну что ж, моя Светлана?Туманится твой взгляд…Прелестного обмананам карты не сулят.
Сам худо я колдую,а дедушка в гробу,и нечего седуюдопрашивать судьбу.
В смеркающемся блескевсе уплывает вдаль —хрустальные подвескии белая рояль.
И огонек плавучийпотух, и ты исчезза сумрачные тучи,серебряный мой лес.
РАССТРЕЛ
Бывают ночи: только лягу,в Россию поплывет кровать,и вот ведут меня к оврагу,ведут к оврагу убивать.
Проснусь, и в темноте, со стула,где спички и часы лежат,в глаза, как пристальное дуло,глядит горящий циферблат.
Закрыв руками грудь и шею, —вот-вот сейчас пальнет в меня —я взгляда отвести не смеюот круга тусклого огня.
Оцепенелого сознаньякоснется тиканье часов,благополучного изгнаньяя снова чувствую покров.
Но сердце, как бы ты хотело,чтоб это вправду было так:Россия, звезды, ночь расстрелаи весь в черемухе овраг.
1927
Берлин
ГОСТЬ
Хоть притупилась шпага, и сутулей вхожу в сады, и запыленмой черный плащ, — душа все тот же улей случайно-сладостных имен.
И ни одна не ведает, внимая моей заученной мольбе,что рядом склеп, где статуя немая, воспоминанье о тебе.
О, смена встреч, обманы вдохновенья. В обманах смысл и сладость есть:не жажда невозможного забвенья, а увлекательная месть.
И вот душа вздыхает, как живая, при убедительной луне,в живой душе искусно вызывая все то, что умерло во мне.