— На здоро-овье!
Для прислуги роскошного отеля это было непозволительной вольностью, но девушка почувствовала, что господа не рассердятся, и не могла сдержаться.
И они действительно не только не рассердились, но, напротив, дали ей щедрые чаевые.
Оставшись одни, Алваро и Лус приступили к кофе.
— Бразильский! — горделиво сказал Алваро, пригубил чашечку. — Я знаю этот сорт. Его выращивают в нашей провинции. Но у нас пьют только черный кофе, без сливок.
— Ох уж эти сливки! — фыркнула Лус. — Кажется, я от них здесь растолстею. Зато как вкусно!
— Ну и пей на здоровье. Тебе вполне можно поправиться еще килограммов на двадцать.
— Или тридцать, — подхватила Лус.
— Или пятьдесят. Тогда ты станешь настоящей оперной певицей. Как положено. А то тебя сейчас и на сцене-то не видно.
— Меня — не видно?!
— Конечно. Ты разве не заметила — все зрители на нашем спектакле были с биноклями!
— Заметила. Ну и что?
— Это они пытались разглядеть: где Изольда? Где Изольда? Так и не разглядели. Решили, что это я один пою двумя голосами: мужским и женским.
— A-а, понятно. Зато на пресс-конференции что-то тебя не было видно. Наверное, ты так устал петь двумя голосами, что от перенапряжения слишком похудел.
Алваро внезапно помрачнел. Его игривое настроение куда-то испарилось. Он отставил чашку в сторону и серьезно попросил, глядя Лус в глаза:
Лус пожалуйста. Я очень тебя прошу, никогда не договаривай со мной ни о каких пресс-конференциях, интервью и вообще о журналистах. Я этого не выношу.
— Извини, — сказала Лус. — Больше не буду. Уже второй раз ты сердишься на меня, когда мы касаемся этой темы.
—О, не на тебя, Лусита! Разве я могу на тебя сердиться?
И он замолчал, сжав рута в кулаки.
Женское любопытство Лус было растревожено. Но она не стала ни о чем расспрашивать своего друга, боясь новой вспышки гнева, какую ей уже довелось наблюдать в гримуборной после спектакля.
— Давай лучше споем, — предложила она, чтобы разрядить обстановку. — Надо раззвучиться.
«Раззвучиваться» — театральный термин, которым пользуются и певцы, и драматические актеры. Это значило не просто пропеть что-нибудь, а раскачать весь свой организм, чтобы голос шел не горлом и не грудью, а с самого низу, из-под диафрагмы. А потом надо было послать звук в так называемые резонаторы черепа — хорошо бы при этом чувствовать вибрации, точно что-то щекочет изнутри лоб, затылок, нёбо, щеки и губы.
— Ммм, ммм! — замычал Алваро.
Мми-мма-ммо-мму-ммы! — пропела Лус упражнение из тренинга системы Станиславского.
И они запели гаммы и арпеджио. Они раззвучивались вдвоем каждое утро. Пели при этом все, что придет в голову: детские шуточные песенки, старинные индейские религиозные гимны, любимые арии, блюзы, джазовые и рок-композиции, даже военные марши.
Это было такое удовольствие: угадывать желание другого по первой пропетой ноте... и тут же подхватывать в дальше идти в унисон! До сих пор ни с кем еще у Лус не было такого взаимопонимания.
Сегодня Лус неожиданно вспомнила старинный испанский романс, который часто слышала в детстве в Гвадалахаре. Романс этот был написан на слова одного из самых известных лириков испанского романтизма девятнадцатого века, Густаво Адольфо Беккера. Печальна была судьба этого поэта. Сирота с пяти лет, он прожил жизнь, полную лишений, и умер в тридцать года так и не дождавшись издания своей первой книги. Известность пришла к нему лишь после безвременной кончины.
Это был женский романс, рассчитанный на то мужчина должен был пропеть лишь последнюю строчку каждой строфы, точно вступая в диалог.
Почему-то Лус была уверена, что Алваро Диасу тоже знакомо это произведение. И она не ошиблась. Его лицо светилось радостью узнавания, когда она затянула первые строки:
Алваро подхватил:
Лусита продолжала, преобразившись: теперь она приняла строгий неприступный вид:
Алваро ответил, помотав головой с наигранным испугом: